«Языком Истины свободной…» полностью

Этот психоаналитический экскурс свидетельствует о том, что пушкинская ситуация имперсональна, она связана с закономерным постмортальным синдромом, в то время как некрофильство – это особый случай в психофизиологии человека. Таков контраргумент в разговоре о некрофильстве Пушкина. Однако по понятным причинам нам интереснее философский и культурологический аспект проблемной ситуации. В работе О. Фрейденберг «Миф и литература древности» встречается семантически важное наблюдение: «…ритуал есть нечто реальное, сюжет о ритуале – заведомая умственная функция»[105]. Иными словами, «мертвая возлюбленная» в стихах Пушкина есть нечто реальное, сюжет Муравьевой о «мертвой возлюбленной», точнее о некрофильстве Пушкина, – заведомая умственная функция. Такой вывод не подлежит сомнению, если исходить из античной теории мимесиса.

Он нашел своих первых теоретиков у софистов (V в. до н. э.). Они строили свою теорию «обмана» непосредственно на зрительности. Платон, в отличие от софистов, подошел к вопросу о мимесисе философски, гносеологически. Согласно своей мировоззренческой системе, он делит мимесис на подражание «кажущемуся», призраку, и «сущему», истине. Когда живописец точно изображает предмет, он обманывает сходством с «кажущимся», но не с истинной сущностью. Всякий мимесис, говорит Платон, воспроизводит только одну из частей целого («сущего»), т. е. внешнюю, да и то эта часть не больше, чем призрачное подобие[106]. Нетрудно догадаться, что «кажущееся» в стихотворении Пушкина – мертвая героиня, ее призрак, а «сущее» – сама любовь, само чувство.-

Культурологический контраргумент побуждает вспомнить об архаическом ритуале – инвокации, который был широко распространен в древней античности. Этот ритуал возник в те ранние времена, когда первоначальное слово было тотемом. В более поздние, скажем, литературные эпохи оно обращается как Логос в умирающего и в воскресающего бога[107], библейская параллель: «Словом останавливали Солнце, Словом разрушали города».

Таким образом, первоначальное слово заключало в себе образ тотема и его сущность – его имя. Первые «слава» и «слово» состоят из называний имени, позднее – из призывов. Эти акты называний обеспечивают прибытие тотема, его живое присутствие. В классической филологии есть работы, показывающие связь инвокаций с богоявлением; назвать бога – это вызвать его. Вот почему инвокируют умерших: от произнесения их имен они «являются», приходят, оживают[108]. В пушкинских стихотворениях о «мертвой возлюбленной» мы имеем дело с поэтической реконструкцией древнего ритуала, или с мифопоэтической реальностью, которая носит перцептуальный характер (мифологический образ мертвой как живой) и не имеет в пушкинском стихотворении самостоятельного значения: качество героини рождается не из свойств мертвой, а из свойств возлюбленной[109].

Не случайно знаток античности Я. Э. Голосовкер называл тени умерших амфиболиями, с которыми никакие телесные контакты невозможны (ср. с пушкинским: «Явись, возлюбленная тень» (курсив мой. – А. А.)).

Наконец, воспользуемся для обоснования нашей точки зрения аналогией между Пушкиным и автором «Левкады» Анакреонтом, о котором О. Фрейденберг пишет: «Анакреонт не верит в молот или огненный шар Эроса (образ этого бога, бросившего в него алым шаром. – А. А.). Для него это «образы явлений и предметов, но не сами явления и предметы (!!! – А. А.). Возможно, что божество обладало в глазах Анакреонта способностью бить человека своим огнем или льдом, что страсть вызывалась “привязанностью” в буквальном смысле сердца к сердцу, что люди должны от неудачной любви бросаться со скалы в море. Но независимо от таких воззрений “Левкада” для Анакреонта есть обобщенный образ неразделенной любви (!!! – А. А.). Такими же обобщенными являются “молот”, “ледяная пучина”, “вожжи”, “шар из пупура”. Они передают в концентрации весь ход мыслей Анакреонта… (и) понятия Анакреонта принимают чувственную форму “якобы” конкретных предметов, на самом деле ими не являясь; в своем иллюзорном характере они воссоздают действительные предметы и явления. Но Анакреонт не претендует на их (предметов. – А. А.) достоверность. Ему нужен только их фигуральный смысл, но отнюдь не прямой. Весь центр тяжести лежит для него в иносказательной функции (курсив мой. – А. А.) тех самых образов, которые для Сафо и Архилоха звучали бы буквально и могли бы казаться таковыми и самому Анакреонту вне его поэтических задач.

Анакреонт оттого и получил широкий отклик в европейской поэзии, что был первым в европейском смысле поэтом. Но поэзия, лишенная иносказания, Архилохов, Сафо, Алкеев, и других осталась специфической антикой и не пошла дальше Рима»[110].