В другом месте Фрейденберг, словно обобщая вышесказанное, пишет: «Метафора, эпитет <…> являются частью взаимообусловленной смысловой системы, – другими словами, где они присутствуют не сами по себе (применительно к пушкинскому тексту: не как мертвая. –
Наконец, еще одним комментарием к стихам о «мертвой возлюбленной», косвенно подтверждающей наши контраргументы, может служить метафорическое высказывание И. Гердера: «Я хорошо понимаю, что нельзя коснуться разгорающегося пламени, нельзя охватить пенящееся море в каждой волне как что-то надежное; но из этого не следует, что наша душа не охватывает их»[112].
Такая феноменология образности свидетельствует о ее глубинной структуре, но, несмотря на свою лабиринтную поэтику, Пушкин смел утверждать, что поэзия должна быть, скажем так, простовата. «Твои стихи к Мн. Красавице (ах извини: Щастливице), – пишет Пушкин П. А. Вяземскому от 24 мая 1826 г., – слишком умны, а поэзия, прости господи, должна быть глуповата <…> Напиши же мне что-нибудь, моя радость. Я без твоих писем глупею: это нездорово, хоть я и поэт» (XIII, 278).
Стихи Вяземского «К мнимой счастливице» действительно слишком умны: они рассудительны и риторичны, силлогизмы спешат друг за другом:
Между тем замечание Пушкина носит не частный, а концептуальный характер. Буквальный смысл утверждения «…а поэзия, прости господи, должна быть глуповата…» тут же опровергается признанием «Я без твоих писем глупею», за которым следует комментарий: «…это нездорово, хоть я и поэт». Итак, пушкинское утверждение нуждается в толковании.
Вл. Ходасевич посвятил загадочному постулату специальную статью, в ней он заметил: «…мудрость поэзии возникает из каких-то иных, часто противоречащих “здравому смыслу” понятий, суждений, ощущений. Вот это-то лежащее в основе поэзии отвлечение от житейского здравого смысла (на языке обывателя входящее как часть в так называемое “воображение поэта”) и есть та глуповатость, о которой говорит Пушкин»[114].
Замечание Ходасевича, несомненно, нуждается в проверке. Вспомним для примера пушкинские стихи «Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю…» или «Отцы пустынники и жены непорочны…». Ну и какое же здесь расхождение со здравым смыслом? Расхождение если и есть, то, конечно, с романтической поэтикой, а вот «глуповатость», т. е. «мудрость поэзии», очевидна.
Природа такой мудрости глубоко почувствована и осознана К. Н. Батюшковым. В статье «Нечто о поэте и поэзии» он писал: «Сердце имеет свою собственную память»[115], а в стихотворении «Мой гений» он восклицал:
Противопоставление «памяти сердца» памяти, присущей рассудку, имеет прямое отношение к пушкинскому высказыванию. «Глуповатость» поэзии выражается прежде всего в непосредственности поэтического чувства. В «Послании И. М. Муравьеву-Апостолу» Батюшков писал:
Это стихотворение не столько о «свежести» чувства, сколько о полноте, стихийности поэтического восприятия жизни, спонтанности отклика на ее явления. «Ну и что же здесь описывается? – задавался вопросом поэт и мыслитель В. С. Соловьев, комментируя пушкинские стихи «Громада двинулась и рассекает волны»: «“Плывет… Куда ж нам плыть?” – какие-нибудь тонкие изобретения и сложные комбинации ума? Ничуть не бывало. Успение природы, успение телесной жизни в поэте – и пробуждение в нем поэзии не как деятельности ума, а как состояния души, охваченной лирическим волнением и стремящейся излиться в свободном проявлении – свободном, значит, не придуманном, не сочиненном»[118].