Но самоутверждение Вальсингама носит индивидуалистический характер, в то время как древний грек эпичен. Эпическое сознание Пушкина глубоко определено и определено в стихах:
Французский антиковед Ж.-П. Вернан отмечает, что в греческом эпосе перед нами предстают исключительные персонажи, обретающие в смерти и через смерть то, что является для людей признанием величия, наградой за совершенство: бессмертную славу. Греческий герой стремится осуществить себя, он ищет полноты, но не через аскетическое отречение, не через разрыв с обществом, а через доведение до предела логики человеческих действий и человеческой жизни. Этим он выводит «мирские» ценности и социальные обычаи за их собственные пределы[168]. Так начинается духовная преемственность поколений, без которой немыслима культура. Погребальная идеология становится ее символом и порогом, ее эпическим выражением.
Родоначальник русского антиковедения М. Куторга в одном из писем делился своим наблюдением: «Ни одно начало не произвело на русскую народность такого сильного влияния и не проникло так глубоко, как начало эллинское»[169]. Уместно напомнить, что Пушкин обладал высшей способностью «постигать предмет в нем самом, как он действительно есть, и воспроизводить его в собственной правде»[170]. И в художественной интерпретации античности поэт не позволял себе никакого произвола. Это мнение подтверждается специальными исследованиями: «Детальное знание античной культуры и ее мифологической предыстории с очевидностью сказывается, – пишет Т. Мальчукова, – в исключительных по точности и глубине проникновения в текст переводах Пушкина – собственно античных памятников и их европейских стилизаций»[171].
Как уже говорилось, более полувека назад А. А. Тахо-Годи высказала мысль, что в плане историко-литературном и эмпирическом все элементы использования Пушкиным эллинизма в основном изучены, однако это не относится к пониманию самой пушкинской концепции античной литературы»[172]. Полагаем, что в самой лаконичной и предварительной форме концепция эллинского художественного сознания, по Пушкину, заключается в причастности греков к первоначальной реальности, к жизненной субстанции. В своем творчестве поэт и сам был устремлен к ней. Ф. А. Степун писал: «Среди великих творцов, мыслителей и поэтов нет, думается, никого, в ком так крепко было бы единство немудрствующей, ничего не проповедующей веры и божественного света, солнечного разума. Этим единством Пушкин своеобразно связывается и с духовным строем Древней Греции, и с трезвенностью русской религиозности»[173].
Мысль Ф. Степуна находит подтверждение, в частности, в номинации «тайной свободы». Кажется, Э. Я. Голосовкеру принадлежит выражение «знаю, но не помню; помню, но забываю». Это высказывание достаточно точно характеризует отношение к «тайной свободе» ее обладателя, отмеченного божьим даром ее носителя. Это о нем писал Гёте: «Повсюду вечность шевелится, причастный бытию блажен».
Вероятно, впервые в русской поэзии выражение «тайная свобода» появляется в стихотворении Пушкина 1818 г. «Н. Я. Плюсковой», фрейлине императрицы, супруги Александра I Елисаветы Алексеевны. К рождению стихотворения, кажется, причастен Федор Глинка, редактор журнала «Соревнователь просвещения и благотворения», который вынашивал идею переворота с возведением на трон Елисаветы Алексеевны. Позволю напомнить это стихотворение, которое довольно полно выражает смысл «тайной свободы» и того, что я хотел бы сейчас сказать: