Не случайно во фрагменте о Шатобриане он считает своим долгом заметить,
Прерванная смертью статья Пушкина о переводе Шатобрианом «Потерянного рая» Мильтона стала как бы своеобразным финалом жизнетворческого сюжета. В память врезалась итоговая оценка Пушкиным Шатобриана: «Первый из современных французских писателей, учитель всего пишущего поколения». Как нам кажется, эта оценка выходит за пределы чисто литературных отношений, претендуя на ту сугубо личностную семантику, которая свойственна выражению «Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах». Примерно в то же время, когда Пушкин солидарно цитирует Шатобриана, его герой стихотворного романа годом позже признается в письме к Татьяне в контроверзном намерении: «Случайно вас когда-то встретя, В вас искру нежности заметя, Я ей поверить не посмел; привычке милой не дал ходу; Свою постылую свободу Я потерять не захотел» (VI, 180). Связь двух последних стихов с Шатобрианом вскрывается самим Пушкиным в примечаниях[217].
В «Росславле», который Пушкин писал в июне 1831 г., в ответ на страстную патриотическую тираду героини, ее подруга замечает: «Я слушала Полину с изумлением. Никогда не подозревала я в ней такого жара, такого честолюбия. Увы! К чему привели ее необыкновенные качества души и мужественная возвышенность ума? Правду сказал мой любимый писатель: Il n’est de Bonheur que dans les voies communes» (VIII, 154).
С другой стороны, почти в то же время, а точнее в 1830 г., Пушкин пишет стихотворение «Два чувства дивно близки нам», в котором второе четверостишие первоначально читалось вразрез шатобриановской максиме: «На них основано от века По воле бога самого Самостоянье человека, Залог величия его» (III/2, 848).
Противоречие этой пушкинской мысли шатобриановскому высказыванию интересует нас не как акцидентальная контроверза, а как мировоззренческая особенность пушкинского гения, к которому можно было бы обратиться словами самого поэта: «Ты понял жизни цель, счастливый человек, для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век Еще ты смолоду умно разнообразил…» (III, 217). Эти стихи, обращенные к Н. Б. Юсупову, подтверждают несомненную правду о поэте, который, как сказал один авторитетный пушкинист, «был певцом полноты человеческого бытия», «необычайно дорожил автономностью человеческого бытия», что влечет за собой еще одно высказывание любимого автора А. Пушкина М. Монтеня, который полагал: «…достойно проявить себя в своей природной сущности есть признак совершенства и качество почти божественное»[218]. Монтень высоко ценил древнее латинское выражение: «Diis te minorem quod geris imperas» («Ты властвуешь, потому что ведешь себя, как подвластный богам»)[219]. Pendant этому он цитировал в «Опытах» анонимного эллинского поэта: «Судьба лучше нас знает, что надо делать»[220]. Все это органично коррелируется с образом Пушкина, о котором Андрей Синявский заметил: «Чувство судьбы владело им в размерах необыкновенных»[221]. Собственно, именно это ментальное качество, «умночувственное», как сказал бы Авраам Позов, квалифицирует гения как посредника между архетипом и человеком[222]. Вот почему Вяч. Иванов писал об одном из таких гениев: «Поэт всегда и во всем, [он] умел, как все истинные поэты, противоречить себе. Эта многогранная душа, внутренняя сложность которой, бунтующая против подчинения одному началу, была бы немыслима без противоречий, искала путей гармонической организации в разносторонности и разнообразии предметов… и приемов творчества»[223]. Недаром Пушкин в 1926 г. делает Катенину примечательное признание: «Ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли»[224].
С. А. Фомичев, анализируя пушкинский набросок «Крион, роскошный гражданин»[225], обращается к соответствующему наброску в «Путешествии в Арзрум», «возвращаясь во дворец (из народной бани.