Как поэт и драматург, считает Стивен Гринблатт, Шекспир первый десакрализовал образ монарха, он был олицетворением человеческой свободы[211]. Гений Пушкина был ее воплощением. Недаром контекст пушкинского творчества, полагает В. С. Непомнящий, не литература, не культура, не история даже как таковые, а само бытие в его универсальном понимании, целостном всеединстве[212]. Примечательно, что, по мнению Г. Блума, пьесы Шекспира подобно этому даруют «нам возможность приобщиться к тому, что можно назвать первичной эстетической ценностью»[213] Безусловно, И. Киреевский заслуженно называл Пушкина «поэтом действительности». Почти слово в слово повторил эту характеристику применительно к Шекспиру Белинский: «Шекспир <…> был поэтом полной действительности, а не одного какого-нибудь ее момента»[214]. Связующим звеном двух поэтов было прежде всего «величие замысла», целокупность художественного сознания, способность, как говорил Гераклит, видеть все, как одно, и глубокая психологическая разработка сложного человеческого характера. Творчество этих национальных гениев противостоит сегментации современного гуманитарно-технологического мировосприятия и противится разобщенности глобального мира. Недаром Г. Блум считает главным недостатком английской школы пренебрежение Шекспиром как целым[215].
Замечание английского литературоведа провоцирует обратиться к размышлениям Пушкина о ценности личностного и традиционного как родового. В отсылках к Шатобриану они рассматриваются в текстах Пушкина как две антиномии, где кажущаяся конфликтность носит сложную, диалектическую природу. Анализ этой конфликтности начнем со статьи известного франколога и пушкиниста Л. Л. Вольперт «Пушкин и Шатобриан». Автор этой работы отмечала, что заявленная ею тема разработана недостаточно, поскольку предполагаемые «карты сюжета» крайне запутаны: оба писателя претерпели малопредсказуемую эволюцию, и отношение русского поэта к французу в конце жизни решительно изменилось. В библиотеке Пушкина, по сообщению Вольперт, хранилось 26-томное брюссельское издание Шатобриана (1826–1832), все тома с художественными произведениями разрезаны. У Пушкина 17 упоминаний о Шатобриане (кроме посвященной ему статьи), 6 – в художественных произведениях, 5 – в публицистических, 2 – в письмах, 2 – в комментариях, имеются также 2 цитаты. В «Евгении Онегине» французский писатель упоминается 3 раза. Здесь находится также перефразированная цитата из Шатобриана «Привычка свыше нам дана, Замена счастию она», вскрытая самим Пушкиным в примечаниях. Другая цитата из Рене приводится по памяти в письме к Кривцову от 10 февраля 1831 г. «Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах» (XIV, 424). Собственно, эта фраза и послужила поводом нашего обращения к теме «Пушкин и Шатобриан». Интерес к ней возник уже в XIX веке.
Ей посвящены и последние работы исследователей, касающиеся незавершенной статьи Пушкина о Мильтоне и шатобриановом переводе «Потерянного рая», опубликованном посмертно в пятом номере «Современника» (1837). Как известно, Шатобриан предпослал своему переводу Мильтона двухтомный «Опыт об английской литературе» (1836), который в том же году попал к Пушкину и живо его заинтересовал: оба тома разрезаны, во втором томе есть закладка, и Пушкин перевел из первого тома несколько фрагментов.
Установлено, что в начале 1810-х гг. Пушкин разделял и всеобщее восхищение политической ролью Шатобриана – его смелой оппозицией всемогущему Бонапарту. Первый поворот в сторону критической переоценки совершается в годы южной ссылки. Но сдержанно-ироническое отношение отнюдь не мешает Пушкину внимательно следить за творчеством француза: он знает и речи Шатобриана в Палате, и его путевые очерки, и его художественные тексты, чему свидетельство, например, примечания Пушкина к собственным произведениям.
Начинается, констатирует Л. Вольперт, условно говоря, курс на сближение.
Примечательный факт: в разгар журнальной полемики с Булгариным в начале 30-х гг. поэт дважды цитирует ядовитую фразу француза: «Они оскорбляют, но не дерутся»[216].
Однако качественный перелом в отношении поэта к Шатобриану падает на самый трагический – последний – год его жизни. С этой точки зрения пушкинская статья «О Мильтоне и шатобриановом переводе “Потерянного рая”» (XII, 137–145) исключительно значима.
Пушкин принимает теперь Шатобриана целиком как творца, мыслителя, выдающуюся личность. Л. И. Вольперт пишет: «В “Опыте…” ему интересны не столько английская словесность и даже, как нам представляется, не социальные и эстетические взгляды француза, сколько сам автор, неповторимая личность