Другой красноречивый пример: Савельич встречает Гринева после свидания с генералом Оренбургской крепости, который отказал молодому офицеру в «роте солдат и полсотни казаков», чтобы предпринять экспедицию для освобождения Маши Мироновой. Крепостной слуга увещевает барина: «Охота тебе, сударь, переведываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Неровен час: ни за что пропадешь. И добро бы уж ходил на турку или на шведа, а то грех и сказать на кого» (VIII, 344).
Гринев прерывает речь слуги вопросом: сколько у него всего на все денег? «Будет с тебя, – отвечал он с довольным видом. – Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить». И с этим словом он вынул из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра.
«Ну, Савельич, – сказал я ему, – отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость» (VIII, 344) <…> – «Что ты это, сударь, прервал меня Савельич. – Чтоб я тебя отпустил одного! Да этого и во сне не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком пойду за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя сударь, а я от тебя не отстану» (VIII, 345).
Вблизи Бердской слободы путники увидели в сумраке пять мужиков, вооруженных дубинами. Это был передовой караул пугачевского пристанища. В схватке с ним Гринев оторвался от преследователей, и темнота приближающейся ночи могла избавить его от всякой опасности. Но, оглянувшись, он вдруг заметил, что Савельича с ним нет: «Бедный старик на своей хромой лошади не мог ускакать от разбойников. Что было делать? Подождав его несколько минут и удостоверясь в том, что он задержан», Гринев «поворотил лошадь и отправился его выручать» (VIII, 346).
Кульминацией этих взаимно преданных отношений стала отправка Марьи Ивановны в поместье Гриневых. «Друг ты мой, Архип Савельич! – сказал искренний молодой барин слуге, впервые назвав его полным именем, – Не откажи, будь мне благодетелем; в прислуге я здесь нуждаться не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей, служишь ты и мне, потому что я твердо решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней» (VIII, 362). Старик был тронут. «Ой, батюшка ты мой, Петр Андреич, – отвечал он. – Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого» (VIII, 362).
Савельич не уступает своему господину в чувстве чести и долга, но они у него другие по адресу. Он служит не дворянину, не императрице, а человеку[373]. Вероятно, поэтому он не солидаризуется с бунтовщиками. И нетрудно догадаться об отношении Савельича к известной сентенции о русском бунте. Любопытно, что современник Пушкина Н. И. Тургенев, приговоренный русским правительством к смертной казни, в письмах к своим братьям писал из Лондона, что «…несмотря на право неотчуждаемое сопротивляться несправедливости, бунт даже и рабов несправедлив и вреден, даже и для них; что бунт есть средство вредное, злое…»[374]. Он считал: «Все в России должно быть сделано правительством; ничто самим народом. Если правительство ничего не будет делать, то все должно быть предоставлено времени, ничто народу»[375].
Дядьки были не только в помещичьих усадьбах, но и в войсках. Одна из наставнических книжек, составленных штабс-капитаном артиллерии, открывалась главой «Понятие о дядьках», в которой значилось: «Дядькой называется тот, кто воспитывает кого-нибудь, т. е. учит его уму-разуму, вырабатывает из него хорошего человека. Обыкновенно название “дядьки” дается нижним чинам, именно тем, которые назначаются воспитателями молодых солдат <…> На дядьку возлагается ближайший повседневный досмотр за молодыми солдатами, за их поведением»[376].
Подобные отношения имели и иную сословную направленность, о которой рассказывал М. И. Муравьев-Апостол. В походе 1813–1814 гг. он участвовал 18-летним юнкером Семеновского полка вместе с И. Д. Якушкиным. Старые солдаты часто брали их ружья и ранцы для того, чтобы облегчить им дневной переход[377].
О дядьках, крепостных слугах, хранят память десятки художественных произведений русской литературы. Вспомним обломовского Захара, Евсеича в «Детских годах Багрова внука» и др. Для всех произведений такого рода характерны доверительные, порой фамильярные, в исконном смысле этого слова отношения между дядькой и его подопечным. «Зри в подначальном меньшую родню»[378], – предлагалось армейскому дядьке в «Солдатской памятке» будущего генерала М. Драгомирова.