Фамильярность, связующая господ и дворовых, была различной, одной из них являлась та, о какой читателю хорошо известно по пушкинскому портрету помещика Кириллы Петровича Троекурова, у которого было «множество босых ребятишек, похожих на него как две капли воды, они бегали перед окнами и считались дворовыми» (VIII, 187). О несколько другой стороне подобной фамильярности существует рассказ А. М. Загряжского: «Девки поодиночке рассказывали мне друг про друга любовные пронырства. Камердинер мой в свою очередь не умалчивал сказывать о таких же успехах. Это побудило и меня попробовать. Я отнесся о сем к одной из старших
Не верьте тому, что скажут вам, что общение с дворней и, в частности, с крестьянством вредно для молодых людей, принадлежащих к образованному кругу. В известном возрасте – может быть, но в годы детства и отрочества оно, как выразился один критик, никакого вреда, кроме пользы, не приносит… Никакой наукой, никаким чтением нельзя заменить потом этого раннего знакомства с народом – знакомства непосредственного, живого, которое вливается в кровь и претворяется в плоть»[380].
Отношения между дворянами и дворовой прислугой, в которых порой в буквальном смысле текла одна кровь, «не выходили за рамки крепостного права, но вместе с тем несли отпечаток патриархальности и особенной близости. Дворянство так привыкало к своим дворовым, что просто не могло без них обходиться и часто подпадало под их влияние»[381].
Как свидетельствует исследователь, дворянские дети с крестьянами почти не общались: те жили отдельно, в деревне, и появлялись на господском дворе лишь по праздникам или в каких-то особых случаях. В деревню детей водили (а чаще возили) достаточно редко, и деревенскую жизнь они видели преимущественно через окошко кареты. Зато со всеми живущими в доме им так или иначе приходилось общаться. И наиболее тесные связи возникали у дворянских детей с обитающими в усадьбе крепостными дворовыми людьми, которые и были для них главными представителями «народа»[382]. Взаимное пристрастие крепостных и детей друг к другу, как замечал А. И. Герцен, было основано на сходстве детей со слугами: «Дети ненавидят аристократию взрослых и хорошо понимают их снисходительно-благосклонное к себе обращение, оттого, что ранний ум догадлив, дети сознают, что они для своих старших всего лишь дети, а для слуг – лица. Вследствие этого барчуки гораздо больше любят играть в карты и лото с горничными, чем с гостями. Гости играют с ними из снисхождения, уступают им, дразнят их и оставляют игру, когда вздумается; горничные играют обыкновенно столько же для себя, сколько для детей: от этого игра получает интерес.
Прислуга чрезвычайно привязывается к детям, и это вовсе не рабская привязанность, это взаимная любовь слабых и простых»[383], – писал Герцен.
Полное имя слуги в аксаковской повести «Детские годы Багрова-внука» звучит, как и в «Капитанской дочке», лептой осознанного уважения уже выросшего Сережи к своему крепостному наставнику и другу.
В мемуаре фигура Евсеича перерастает образ слуги, он друг, со-чувственник и воспитатель Сережи, которого связывают с его дядькой сокровенные взаимоотношения. Если принять во внимание, что Багров-внук ровесник большинства декабристов, то невольно вспомнишь снова Г. В. Вернадского, полагавшего, что «о декабристах немного можно узнать по сухим формулам их политической алгебры. Их надо брать целиком, с корнями, с почвой»[384]. Выходит, что для понимания не случайности восстания декабристов надо исходить не из анализа их политических сочинений, но, например, из их мемуарного и эпистолярного наследия. А. В. Поджио писал: «…под влиянием крепостного мира, мы врывались в мир другой и думали предугадать судьбу его, вместе и нашу, нераздельно с ним связанную»[385]. Религиозная стихия, захватившая декабристов[386] после восстания, еще больше сближала их с крестьянским народом.