Эта оценка почти через сто лет была подтверждена известным скульптором XX века В. Н. Домогацким. Он считал Гальберга и его современника Витали виднейшими скульптурами пушкинской эпохи[541]. Первый из них был знаком Пушкину. Поэт знал Гальберга по Петербургу. В 1832 г. этот художник экспертировал у него на Фурштадской, вместе с Орловским и Мартосом, статую Екатерины II, которую Пушкин хотел продать. Домогацкий предполагал, что, судя по известному стихотворению «Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую», помеченному 25 марта 1836 г., Пушкин посетил мастерскую Орловского. В этом же году поэт познакомился с Н. С. Пименовым. А в Москве в первых числах мая 1836 г. Пушкин встречался с Витали, а на его квартире – с Карлом Брюлловым[542].
Иван Петрович Витали родился в 1794 г. в Петербурге. Отец, родом из Италии, был формовщиком. Иногда он водил сына в мастерские Академии художеств. Однажды, побывав в мастерской Акимова, мальчик был поражен чудовищными и вместе с тем красивыми Тритонами. Вернувшись домой, он самостоятельно вылепил Тритонов, а через несколько дней их увидел мраморщик Августин Трискорни и предложил старику Витали взять его сына к себе в ученики. С этого началось художественное образование будущего скульптора. Вскоре Ваня стал посещать классы Академии. У Трискорни он оставался до 1818 г.[543] Но в это время наставник предложил Витали уехать в Москву и устроить там мастерскую для мраморов, какая была в то время во второй столице России у москвича-старожила Сантина Петровича Кампиони.
Кампиони знал белокаменную и всех ее любителей искусств назубок. Он радушно встретил молодого человека и ознакомил ученика со всеми своими тайнами. Трискорни же предусмотрительно снабдил Витали капиталом, но поначалу творческие труды не приносили юноше удовлетворения. Однако все переменилось после встречи Витали с даровитейшим учеником Академии, награжденным всеми ее медалями, Иваном Тимофеевичем Тимофеевым. Тимофеев по окончании академического курса и по истечении пенсионерского срока при Академии, в которой получил за барельеф «Покорение Казани Иоанном Васильевичем» большую золотую медаль, дающую право на отъезд в Италию, приехал с ректором скульптуры И. И. Мартосом в Москву для постановки памятника Минину и Пожарскому. По окончании этого дела Мартос вернулся в Петербург, а молодой скульптор получил лишь небольшое денежное вознаграждение. Оскорбленный и упавший духом, он остался в Москве и работал в мастерской мраморщика Пено. Около 1827 г. Витали познакомился с Тимофеевым и пригласил его к себе в мастерскую. В 1830 г., в самый разгар холеры, Тимофеев обратился к Витали с просьбой о денежном вспомоществовании, ушел и не вернулся. Он умер от холеры и похоронен в общей могиле. Этот несчастный человек отчасти заменил Витали Академию художеств[544].
Как мраморщик, И. П. Витали был вынужден заниматься преимущественно декорационными работами, в то время как при производстве кабинетной статуи требовалось постоянное и долговременное настроение художественного чувства. За исключением бюста К. П. Брюллова, который производился с особой любовью и тщанием, да к тому же в неизбежном присутствии до крайности требовательного гениального живописца, служившего моделью, прочие бюсты Ивана Петровича (Витали), как то Д. В. Голицына, В. К. Шебуева, А. С. Пушкина и др., исполнены тривиально, угловато, что прямо обличает здесь приемы скульптора, по преимуществу декорационного, как приемы, ничего общего не имеющие с окончательными приемами в бюстах работы Гальберга[545].
Но вернемся к первым скульптурным изображениям Пушкина. Вероятно, масок первого отлива, иными словами, масок, сделанных с гипсового оттиска, было не больше пятнадцати[546]. Лицо вылеплено по маске Гальбергом настолько точно, что даже сдвинутый несколько влево рот получил отражение в погрудном изображении, т. е. в бюсте[547].
Прижизненные скульптурные изваяния Пушкина, исключая первую маску, как известно, отсутствуют. Одна из причин – нежелание самого поэта позировать художникам. В одном из писем жене он писал: «Здесь (в Москве. –