Поднялись два старика и трое мужчин, — Вот доска, — сказал нм Бурханиддин. — Вот Мел, Нарисуйте, пожалуйста, глаз человека. Нарисовали? А теперь посмотрите, как нарисовал глаз Ибн Сина. — Бурханиддин поднял книгу «Канона» над головой
Все в ужасе отшатнулись.
— Да. Это не глаз человека. Это глаз дьявола, его отца! Этим глазом он и смотрел внутрь разрезанного нм человеческого тела. Вот цена человеколюбия Ибн Сины, о котором он столько много везде говорит. На сегодня я все сказал. Омин.
«Страдание — средство исполнить свое назначение в жизни, — пишет русский офицер в Россию после судебного заседания. — Значит, оно может иметь и объективное теологическое значение.
Суть культурного процесса — в постоянно увеличивающемся уничтожении объективного источника страдания. Идеальным концом будет чисто внутреннее страдание, когда отпадут такие его причины, как голод, войны, болезни и невежество, — останутся страдания совести, художественного И научного творчества, любви. При последней степени цивилизации боль и страдание усилятся максимально, и человечество, развив в себе самосознание до последней И высшей степени благородства, найдет, — я считаю, — что существовать не стоит, и одним актом коллективной воли уничтожит себя. Фараби, учитель Ибн Сины, об этом писал:
До каких нор мы будем друг другу делать зло и неприятности? Не лучше ли нам подняться к создателю
Вселенной? (то есть умереть).
Вот такой сохранился его стих!.. Вот такое есть на Востоке древнее учение… И это действительно лучше, чем свободно-равенственное существование каких-то средних людишек, счастливых одним лишь справедливым и мирным разделением труда, о чем мечтают большевики.
Высшая степень нравственных сил обнаруживается не при организованном покое, как проповедовали либералы, а при свободном выборе добра и зла, особенно, Когда выбор этот сделать трудно и опасно. Это и есть истинная, настоящая, благородная жизнь. Ужас же ее — в существовании того среднеевропейского снивелированного человека, безбожного и прозаического, который до тошноты Честен И даровит и любит восседать На всяких всеполезных и всемирных собраниях. Я понял сегодня в Бухаре: для развития великих и сильных характеров нужны великие общественные несправедливости. Святость и гениальность — вот что такое Али и Ибн Сина. Я увидел это сегодня с какой-то смертельной ясностью».
Когда толпа кинулась на Али и стала бить его за то, что он осмелился нарушить приказ эмира и читать во всеуслышание стихи дьявола Ибн Сины, впервые в жизни он почувствовал себя счастливым. Жизнь получила смысл. Не вытирая крови, струящейся по лицу, Али плакал невидимыми слезами освобождения и счастья. Боль мучившая его все эти дни, отступила. Крылья пьянящего состояния свободы подхватили и стали медленно возносить, «Ах, как прекрасно это близкое тёмно-фиолетовое небо! — подумал Али, — Как смешна маленькая копошащаяся там, внизу, крикливая земля… Один только светлячок в ней — Муса-ходжа. Его только я жаль. И мать… Во в стоят она, прикрыв ладонью глаза, я смотрят на меня. Она только и знает, где я».
— Простите, мама! — закричал Али с пронзенной алмазным светом высоты, стремительно проносясь мимо звезд в планет. Ему захотелось, чтобы мать услышала его, — последнее живое существо, державшее еще с ним нить.
Все замерли на площади. Темный неграмотный крестьянин Али исчез. Перед ними стоял юноша, лицо которого светилось тонкой одухотворенной красотой. И весь он был гордость и обаяние. Губы улыбались, хотя из них, полуоткрытых, вытекала тоненькая струйка крови. Каждый лихорадочно подумал: нет, это не от моего камня, брошенного в Али, выступила кровь.
Бурханиддин-махдум содрогнулся от ужаса, внезапно охватившего его. Он вдруг почувствовал будто кто-то вырезал в его мягком мозгу:
«Смерть! Где твое жало?
Ад! Где твоя победа?»
Муса-ходжа выбрался из павлиньего плена, спасли родичи — два парня с глазами-кинжалами. Ни слова не говоря, отвезли старика в Каган. Это был приговор: уходи, мол, из Бухары.
Муса-ходжа вернулся. Ночью…
Первым, кто ему встретился, был усто А’ло, ювелир. Опять он начал бродить по гулким глиняным улочкам до рассвета, пугая жителей, и без того потерявших сон.
Ночная Бухара! Как прекрасна ты… Словно горе, вывороченное наизнанку. Звезды — вздохи, ушедших. А тьма — надежда живых…
Вслушивался в ночь и эмир. Вот уже под второй сменившейся свечой он читает «Индию» Беруни. «Абсолютный мировой порядок стоит на четырех ногах, — говорит древняя индийская книга «Бхавагата пурана», столь любимая Беруни. — Четыре ноги — правдивость, приветливое обращение, почитание, сострадание… Четвертый последний, век будет стоять на одной ноге, да и та быстро исчезнет, ибо люди станут орудием собственных страстей и соблазнов», Эмир Алим-хан задумался, перечитал…
«Люди станут испорченными, лживыми, злобными, невежественными. И воцарится вокруг духовная тьма».
