Доложили о приходе английского майора Бейли, Эмир ждал его. Сзади плеча майора — бледный Миллер с листком телеграммы. Антанта решила выпустить Врангеля: начать военные действия на юге, чтобы отвлечь красных от Польши, иначе сорвется то, в чем надежда и эмира, — западный фронт. Новости хорошие. Врангелевцы из Крыма взяли Мелитополь и Каховку. Вошли в тыл большевикам. Создали плацдарм.
«Интересно, — думает эмир, — а как поступят большевики с моим дядей Сиддик-ханом, когда обнаружат его и заднем доме Арка, или с Али? И вздрогнул: такая мысль при хороших новостях!
Али ждал Муса-ходжу. Старик объявился лишь через несколько дней. Хранитель эмирских ковров, племянник ювелира усто А'ло, передал крестьянину мешочек с золотыми монетами, У Али сердце упало… Не этого он ждал. Но что еще мог передать ему благородный старик? Он же не знал, какой переворот совершился в душе крестьянина. Не знал, что испытал Али, когда бит его, как Ибн Сину, камнями. Если б Али умел читать… Старик передал бы ему рукопись Ибн Сины… Какое это было бы счастье, читая Ибн Сину, ждать смерти. Не так ли умер Омар Хайям? Но нет: на ладони лежит мешочек с золотом, Али бросил его в грязь, словно и удавшуюся жизнь, и заплакал, потому что понял: Ибн Сина и Муса-ходка стоят на одном берегу, а он — на другом. Хотя вчера, когда летели в Али камни, два Эти самых любимых человека стояли рядом.
Бурханиддин-махдум на следующий день после судебного заседания отравился к Гийасу-махдуму— самому ученому богослову Бухары, имеющему степень а’лам (верховному блюстителю шариата), чтобы сказать ему: «Все. Можно провозглашать фетву». «Эмир, может быть, сделает меня а'ламом, — думает Бурханиддин.
Прогонят Гийаса, любителя мальчиков. Тогда я стану самым святым человеком Бухары».
Дверь дома Гийаса-махдума оказалась закрытой. «Когда я стану а'ламом, — подумал судья, — то буду всегда держать дверь открытой. У святого дверь не может быть закрытой».
Бурханиддин постучал. Никто не вышел. Он еще раз постучал — громче… Потом еще я еще. Не вышел даже слуга. Так продолжалось пять дней, хотя судья явно слышал в доме какие-то передвижения. Этого Бурханиддин не ожидал. Неужели а’лам и вправду святой и прозрел тайные мысли своего завистника и врага?
В Гурган прибыла невеста Манучехра — дочь султана Махмуда. Ибн Сина и Джузджани собрали вещи и рано утром отправились по границе гор Эльбурса[134] и пустыни Деште-кевир в Рей. Сделали привал в караван-сарае у источника Кайат ал-Джаммалик. Потом пришли в Дамган, где вода, падая из пещер, разбивалась на 12 рукавов. Золото, красные яблоки и ветер — цари этих мест. Следующий привал сделали в Симкане.
Между Симканом и Дамганом ущелье шириной в шесть километров, выход же из него… в 200 метров. Ветер, разогнавшись в середине широкого ущелья, вырывается из узкого горла-выхода о такой силой, что на 12 километров крушит все и холодит, сдувает с дороги в пропасть людей.
Наконец, увидел Демавенд — снежноголовый вулкан, дымящийся я ворчащий. «Высота его — высота Джамшида подумал Ибн Сина, — мудрейшего иранского цари, при котором 700 лет длился золотой век». Джамшид научил людей ткать ткани, шить одежды, ковать железо, копать рудники, собирать травы и строить корабли. Пленные дивы — воины боге Зла (Ахримана) открыли Джамшиду секрет зодчества, показали, как из кирпичей возводить дома и дворцы. И они же сделали Джамшиду трон. Первый в мире. И вознесся Джамшид над всеми, Как Демавенд над горами и землями, и сказал: «Я и царь Вселенной. Я — учитель людей. Я — мудрейший на мудрейших. Я… я… я…» И отлетел от него фарр — благословение небес. И встала туча несчастий над Ираном. И как лезет одна гора на другую, желая сравняться в Демавендом, так и вельможи захотели власти и нервен-ства. Они-то и разорвали в клочья Иран, как жадные руки рвут драгоценный ковер. Позвали царя Заххака, который позволил Ахриману убить своего отца. Из плеч Заххака, из тех мест, куда поцеловал его Ахриман, выросли две змеи, питавшиеся мозгом юношей, — так хотел Ахриман погубить род человеческий. Фаридун — потомок древних иранских царей, приковал Заххака и Демавенду. Дым — дыхание Заххака. Снежная шапка Демавенда — раскаяние Джамшида. Огонь — совесть его. Иногда этот огонь вылетает наружу, стекает по склонам огненными слезами.
Проехали Демавенд, встали к нему спиной и увидели озеро. Не озеро — сама чистота, окруженная полями нарциссов и фиалок.
— Подожди, — сказал Ибн Сина, переводя дух.
