Хотя могущество волшебника и вернуло Брунгильде призрачное подобие жизни, а обычные яства и питие стали поддерживать ее вновь сотворенное тело, оно отныне было не способно созидать внутреннее жизненное тепло, пламенный источник любви и ненависти, ибо этот цветок увядает от дыхания смерти навеки: теперь на долю Брунгильды выпала жизнь более хладная и бесчувственная, нежели существование змеи, которой все же дано любить и ненавидеть. Однако ей дано было любить, дано отвечать на пламенные ласки возлюбленного, коему она была обязана своим возвращением из могилы. Наделить ее потребной для жизни силой, возжечь в ней огонь жизни и пламень любви мог один колдовской напиток, отвратительный колдовской напиток, проклятый колдовской напиток – человеческая кровь, теплая кровь, выпитая из юных жил. Потому-то и жаждала она этого напитка: все, что трогает человека, все, что движет им, все, что привлекает его и что занимает его время, сделалось ей чуждо; только объятия возлюбленного доставляли ей единственную радость, которую ей дозволено было познать в ее новом сумеречном существовании. Потому-то и жаждала она колдовского напитка. Еще в лесном замке испила она крови Вальтера, дабы обрести силы для первого поцелуя, что напечатлела она на его устах в первое полнолуние; однако она сознавала, что тем самым лишает его жизненных сил, и потому пощадила. Теперь же, где бы ни случалось ей узреть радостное, бодрое дитя, самый румянец которого свидетельствовал о цветущем здоровье, она ласками и дарами привлекала его к себе, а когда ребенок следовал за нею в какое-нибудь уединенное место, брала его на колени, околдовывала фиалковым дыханием своих уст, и тот засыпал у нее в объятиях, и тогда-то пронзала она теплую грудь безмятежно почивавшего дитяти и выпивала его кровь. Если встречались ей юноши и девицы постарше, то она заговаривала с ними, становясь как можно ближе, дабы ее фиалковое дыхание одурманило и усыпило их чувства, а когда жертва погружалась в глубокий сон на мягком мху у подножия соседнего дерева и подобное смерти забытье обвивало ее своими щупальцами, Брунгильда жадно приникала к ее цветущей груди. После этого дети, юноши и девицы увядали, словно цветы, коих корни подтачивает червь: они утрачивали дородство и полноту и стремительно худели, розовый, точно рассвет, румянец на их щеках сменялся желтоватой болезненной бледностью, глаза их угасали, словно сверкающая водная гладь, когда ее сковывает лед, волосы их седели, будто присыпанные пеплом старости. С ужасом взирали родители, как поражает это ужасное моровое поветрие их чад; никакие целебные травы не могли спасти их, никакие заклинания – изгнать недуг: одного за другим детей относили на кладбище, или, если кровопийца нечасто избирала их своей жертвой, на заре своих дней превращались они в дряхлых стариков. Вскоре взволнованные страхом умы увидели в этом странном недуге следствие вмешательства злых сил, воплощением коих молва небезосновательно объявила местную госпожу, и все втайне принялись обвинять ее в распространении морового поветрия, хотя и не знали точно, как происходит заражение, – ведь кровопийца никогда не оставляла на теле своих жертв ни малейшего следа. Однако показания детей, что они-де заснули в объятиях Брунгильды, а также отроков и отроковиц, что их-де сковал беспробудный сон после беседы с нею, превратили подозрения во всеобщую уверенность. Не колеблясь, родители, чьи дети еще избегли ужасной участи, бросали всю свою собственность, наследие отцов, и бежали из опостылевшей родной стороны, спасая то, что даже грубому и нечувствительному сердцу дороже имущества и самой родины, то есть детей своих.
