В 1858 году я открыл успешную практику в Лондоне; боюсь, что значительной частью доходов от нее я был обязан не собственным способностям, а особому положению человека, совершенно независимого от ремесла, коему он себя посвятил. Будь я бедняком, который в поте лица зарабатывает на кусок хлеба жене и детям, я, без сомнения, мог бы стать лучшим врачом, что когда-либо прописывал лекарства, и все же пребывал бы в нищете до конца своих дней. Но дела обстояли иначе. Я был младшим сыном пэра, и к моему имени прилагался титул «достопочтенный»; и практиковал я исключительно потому, что находил в этом огромное удовольствие и постановил для себя не пополнять ряды праздных великосветских юнцов, чье никчемное существование мне решительно претило.
У меня был большой дом в фешенебельной части города, и не случалось дня, чтобы у моего порога не стояли экипажи. Многие их пассажиры, однако, испытывали разочарование оттого, что я не унижал себя взиманием платы с какой-нибудь мисс, страдающей ипохондрией, или со знатной вдовы, которую потрепала жизнь. Подагра, даже если она терзала ногу герцога, тщетно подкатывала к моей двери: я брался помочь лишь тем, кто вызывал во мне участие, и со временем, когда об этом сделалось известно, визитов стало меньше.
Однажды я верхом на лошади возвращался из предместья, где навещал пациента; его случай меня живо интересовал, и я прописал ему спокойную обстановку и чистый загородный воздух. Я как раз достиг местности неподалеку от Кенсингтона, где в просторных садах рос виноград, а значительный отрезок пути пролегал между кирпичными и каменными стенами, что ограждали несколько особняков с приусадебными участками. У противоположной стороны дороги находилась маленькая, захолустного вида гостиница, в которой я неоднократно останавливался прежде, и, придержав лошадь и спешившись, я решил немного отдохнуть и подкрепиться после утомительной верховой езды.
Я сидел в гостиной, потягивая вино с водой, целиком погруженный в размышления о собственных делах. В то утро я как раз получил письмо от матери, и вдобавок меня беспокоило крайне ненадежное состояние пациента, у которого я только что побывал.
Занятый своими мыслями, я не нуждался в том, чтобы коротать время, глазея по сторонам, – да и глазеть было не на что: хотя я сидел у растворенного окна, из него открывался вид лишь на голую, глухую, высокую кирпичную стену, окружавшую дом, который стоял по другую сторону дороги. Точнее говоря, я
Впрочем, вскоре стук колес отвлек мое внимание от узора на обоях, который я безотчетно рассматривал, и, выглянув в окно, я увидел, как возле калитки в упомянутой мною выше кирпичной стене остановился симпатичный, но довольно скромный экипаж; почти тотчас калитка открылась и вновь закрылась, выпустив наружу двух человек, одетых в высшей степени необычно. Это были двое мужчин, один из них – явно джентльмен, другой же, судя по всему, состоял при нем в качестве слуги; но их одеяние вызвало во мне жгучее любопытство. Оба они с головы до пят были облачены в белое: верхнее платье, жилеты, панталоны, шляпы, туфли, не говоря уже о сорочках, – все это было настолько белым, насколько вообще возможно.
Пока я наблюдал эту странную картину, джентльмен скрылся в карете; но, несмотря на это, возница и пальцем не шевельнул, чтобы она тронулась с места, и слуга не покинул свой пост у дверцы экипажа. Однако спустя минут пятнадцать он закрыл ее и опять проник за ограду, так же аккуратно затворив за собой калитку. Затем карета не спеша покатила вперед – но почти сразу резко остановилась, дверца распахнулась, какой-то джентльмен выпрыгнул наружу и, подойдя к стене, громко постучал в калитку.
Делая это, он торопливо обернулся и, прежде чем ему открыли, попытался, как мне показалось, укрыться за каменной оградой, чтобы его не было видно изнутри. Можете представить себе, как я был изумлен, когда узнал в этом джентльмене того, кто всего лишь несколько минут назад нырнул в карету одетым в белое, – поскольку теперь он был облачен в платье с плеча Эреба. Покуда я дивился этой странной метаморфозе, калитка в стене отворилась и джентльмен в черном, дав на ходу несколько наставлений слуге, снова запрыгнул в карету, и та стремглав умчалась в направлении Лондона.
Любопытство мое было возбуждено до крайности; и, стоя на крыльце гостиницы и готовясь вновь усесться в седло, я спросил хозяина, что ему известно о людях из дома напротив.
– Тут вот какое дело, сэр, – ответил он, с любопытством поглядывая на глухую стену. – Они живут там около полугода, и, полагаю, за это время я узнал о них не больше, чем знаете вы. Сдается мне, что все они, включая слуг, иностранцы, и мы все, кто ни есть в округе, зовем их промеж себя «чудиками в белом».
– Как? Они что, всегда носят такие причудливые одежды?
