Разумеется, поднявшись наверх, я первым делом посмотрел сквозь проем в каменной кладке в направлении странного дома – и, признаюсь, не сумел сдержать изумленный возглас. Колокольня располагалась гораздо выше интересовавшего меня здания и при этом находилась не слишком далеко от него, так что дом с окружавшим его садом лежал передо мной как на ладони.
Даже не знаю, с чего начать… это было нечто, чего я никогда прежде не видел и не мог вообразить. Дом представлял собой добротное квадратное двухэтажное здание в коринфском стиле, со стрельчатыми окнами и крытой галереей с колоннами. Но не стиль постройки приковал к себе все мое внимание; исполненный изумления возглас я издал потому, что дом был совершенно – целиком и полностью – белый.
От верхушек печных труб до фундамента всё – кровля, стены, окна – сияло чистейшей белизной; даже в окнах, выкрашенных в белый цвет и завешанных шторами из белой кисеи, не таилось ни единой тени. Каждый ярд территории, который вполне могли бы украшать цветы, кусты и трава, устилал сверкающий, искрящийся белый гравий, и на ярком послеполуденном лондонском солнце он выглядел раздражающе-слепящим. И в довершение всего, внутренняя сторона кирпичной стены была белой как снег, а вокруг дома, на некотором расстоянии друг от друга, стояло множество статуй и урн из белого мрамора – что, на мой взгляд, лишь усиливало зловещий вид этого места.
– Неудивительно, что они не в себе! – воскликнул я. – Я и сам вскоре спятил бы, если бы жил здесь.
– Очень может быть, сэр, – невозмутимо ответил старый Мэт, – но, видите ли, они спятили
Неопровержимый факт, если исходить из логики рассуждений старика; и поскольку мне нечего было ответить, я спустился по выщербленным каменным ступеням и, отблагодарив должным образом своего провожатого, покинул кладбище в таком же недоумении, в каком пришел. Нет, я недоумевал даже сильнее, чем прежде, – поскольку прежде я еще не видел необыкновенного дома, что произвел на меня столь гнетущее впечатление.
Я был не расположен болтать с хозяином, но, как раз когда я готовился оседлать свою лошадь, приведенную из конюшни, к таинственной калитке подъехал все тот же экипаж, и сцена, свидетелем которой я недавно стал, разыгралась вновь. Покуда пожилой джентльмен оставался внутри кареты, занятый своим гардеробом, я натягивал поводья, а когда экипаж быстро покатил в сторону города, в задумчивости поскакал к себе домой.
Видите ли, я был молод, и, несмотря на здравомыслие, в характере моем присутствовала сильная романтическая жилка, несвойственная большинству тех, кто был со мной одного возраста и социального положения. Усердная учеба и ощущение неуместности романтических порывов препятствовали их развитию, но это не означало, что они не проявятся в полную силу при первой возможности. И вдобавок ко всему, вследствие уединенности моей студенческой жизни мне еще ни разу не случалось влюбиться – так что, как вы увидите, я наилучшим образом подходил для приключения, которое меня вскоре ожидало и которое имело столь трагический исход.
Всецело поглощенный мыслями о «чудиках в белом», я подъехал к своему крыльцу; и возле него я в крайнем изумлении обнаружил тот самый экипаж, что отбыл у меня на глазах от белого дома. Поспешно препоручив лошадь заботам грума, я прошел через холл; слуга сообщил мне о джентльмене, который ожидал меня в моем кабинете.
По правде сказать, редко когда мои и без того взвинченные нервы бывали столь напряжены, как в этот момент; я так боялся увидеть этого джентльмена и вместе с тем так опасался обнаружить свой интерес к его делам, что руки у меня заметно дрожали, когда я поворачивал ручку двери кабинета, где он сидел. Но стоило мне взглянуть на пожилого аристократа, который, увидев меня, поднялся с кресла, – и ко мне вернулись самообладание и уверенность в себе. В спокойном, привлекательном лице безукоризненно одетого господина, стоявшего передо мной, не читалось и намека на помешательство, которому был обязан своим появлением тот странный дом неподалеку от Кенсингтона; лицо это выражало глубокую печаль, а траурный наряд джентльмена мог подсказать стороннему наблюдателю ее причину. Посетитель обратился ко мне на безупречном английском языке – лишь полное отсутствие в его речи характерных для англичан фразеологических оборотов выдавало в нем иностранца.
– Я имею удовольствие обращаться к доктору Элвестону? – спросил он.
Я поклонился и указал на кресло, в которое он тотчас вновь опустился, меж тем как я занял другое.
– И доктор Элвестон – искусный врач и человек чести?
– Надеюсь, сэр, что я достоин первого из этих званий, а мое положение по меньшей мере обязывает гарантировать второе.
– Ваша публичная репутация тому порукой, сэр, – многозначительно произнес пожилой джентльмен, – и, поскольку я верю, что вы сохраните тайну несчастного семейства, я и решил обратиться к вам за советом.
