Я и сегодня помню эту сцену во всех подробностях. Белая комната – разорванные яркие цветы – исступленная ярость прекрасного создания. Из моих уст вновь вырвался смех – непроизвольный смех, ибо я не отдавал себе отчета в том, что смеюсь. А потом последовал стремительный рывок, и в мою шею впились белоснежные зубы, разрывая мне плоть, сухожилия и вены, и я услышал леденящий душу вопль – вопль дикого зверя, терзавшего мое тело! Мне почудилось, что я нахожусь в африканских джунглях и тигр с рыжевато-коричневой шкурой пожирает меня живьем, – и затем я лишился чувств!
Когда я с трудом открыл глаза, то обнаружил, что лежу в постели, в собственной спальне, где было тихо и темно, а надо мной склонился герцог. Один из коллег-медиков проверял мой пульс.
– Как же это, Бернард? – еле смог выговорить я; казалось, у меня пропал голос и смертельная слабость сковала мне язык. – Что произошло?
– Тише, друг мой, вам не следует разговаривать. Вас едва не прикончила безумица, вы потеряли очень много крови.
– О! – Я вспомнил все в мгновение ока и повернулся к герцогу. – А Бланш?..
– Она мертва, слава богу! – чуть слышно прошептал он.
Я содрогнулся всем телом и умолк.
Прошло много томительных недель, прежде чем я окреп настолько, чтобы выслушать страшный рассказ герцога о болезни его племянницы. С первым проявлением этого жуткого недуга ее несчастные родственники столкнулись в то утро, когда Бланш исполнилось восемнадцать лет. Придя к ней в комнату, чтобы ее поздравить, они нашли девушку лежащей на трупе ее младшей сестры, с которой она делила спальню; Бланш буквально разодрала зубами горло жертвы и высосала столько крови, сколько смогла. Никакие слова не способны описать тот ужас, который испытали ее убитые горем родители. Развязка же этой трагедии произошла у нас на глазах.
Я никогда не спрашивал, как умерла Бланш, – я не хотел этого знать; но предполагаю, что вырвать меня из ее зубов стоило немалых усилий и еще больше усилий потребовалось, чтобы убить ее. С тех пор я ни разу не сталкивался со случаями антропофагии и даже не читал о редких проявлениях этой ужасной болезни – но иногда мне кажется, что я чувствую зубы Бланш на своем горле.
У нас заводят знакомства легко, без лишних церемоний, в крестьянских хатах нет дверных замков, да частенько и самых дверей, а ворота помещичьих усадеб широко растворены для каждого. Ежели случится гостю подоспеть к вечерней трапезе, на лицах хозяев не появится выражение печали или озабоченности, как бывает в уютной Германии, членам семейства и в голову не придет поодиночке прокрадываться на кухню, дабы там тайком спешно проглатывать скудный ужин, а на праздники, когда издалека приезжают родственники и друзья, хозяева забивают бычков, телят и свиней, режут гусей и уток, вино льется рекой, словно во времена Гомера.
Вот и я однажды запросто, как это водится между сельскими дворянами, заглянул к Бардозоским, а вскоре стал бывать у них всякий вечер. Их усадьба располагалась на невысоком холме, сразу за которым возвышались зеленые отроги Карпат. Атмосфера в этом семействе царила весьма и весьма приятная, тем более что обе дочери уже обзавелись поклонниками, а младшая даже была официально обручена, и потому в их обществе я не только чувствовал себя непринужденно, но даже немного ухаживал за обеими, ибо полячки обыкновенно полагают невежей любого, не оказывающего им знаки внимания; однако я не опасался, что во мне начнут видеть возможного жениха.
