– Дорогой сэр, я не сомневаюсь: вы верите, что дело обстоит именно таким образом, – проговорил я мягко, ибо, как мне показалось, заметил в этот момент пугающий блеск одержимости в его глазах, – но мне все представляется в совершенно ином свете.
– И все же, мой юный друг, не торопитесь с выводами. Навестите нас еще раз, хотя Господь в милости своей может сделать так, что вам ни разу не случится увидеть реальность такой, какой ее видел я!
И вот я стал наносить визит за визитом в дом герцога, и наносил их так часто и так упорно держался своего первоначального вердикта, что хозяин, вопреки своей мании, в конце концов начал сомневаться в необходимости новых посещений. Однажды, когда я вышел от Бланш, он попросил меня уделить ему несколько минут и, проводив в свой кабинет, закрыл дверь. Я несколько встревожился, особенно когда заметил, что герцог необычайно взволнован; но, как оказалось, мои опасения, что он применит ко мне силу, были абсолютно безосновательны.
Герцог предложил мне сесть, что и я сделал со всем хладнокровием, на какое был способен, при этом решительно глядя ему прямо в глаза. Он меж тем обратился ко мне:
– Мой дорогой юный друг… я надеюсь, излишне говорить, что это не пустые слова, поскольку у меня сложилось о вас в высшей степени благоприятное мнение; и все же я полагаю совершенно необходимым положить конец вашим визитам к моей племяннице. Боже праведный, что я скажу… как я смогу простить себя, если опять… опять…
– Прошу вас, герцог, не продолжайте, – перебил я его. – Вы предвосхитили то, что я сам собирался сказать. Если ваши слова касаются привязанности, возникшей между Бланш и мною, то ваше беспокойство несколько запоздало. Мы любим друг друга и намерены, с вашего одобрения, пожениться немедля.
Даже если бы по этой тихой комнате внезапно прокатился громовой раскат, несчастный джентльмен не мог бы быть поражен сильнее. Он вскочил с кресла и в ужасе уставился на меня.
– Пожениться! – выдохнул он. – Пожениться! Бланш д’Альбервиль выйдет замуж! О господи! – Он упал обратно в кресло, беспомощный, как дитя.
– И почему это так вас тревожит? – спросил я в недоумемии. – Она молода и прекрасна, и я уверен в ее душевном здоровье не меньше, чем в собственном. Я богат, и мое происхождение позволяет мне рассчитывать на самую блестящую партию. Вы ее единственный родственник и опекун, и вы говорите, что цените меня; тогда почему же вы испытываете такую неприязнь при одном лишь упоминании о браке вашей прелестной воспитанницы?
– Она мне не воспитанница! – вскричал он хрипло и, как мне показалось, гневно. – Ее родители живы – и навсегда сломлены ужасом, в который она их некогда повергла! Но бог мой, что проку в моих словах – я разговариваю с безумцем! – И, сказав это, он отвернулся к письменному столу и принялся торопливо писать.
Я пребывал в замешательстве. У меня не оставалось ни малейших сомнений, что мой бедный друг пал жертвой мономании: умом герцога завладела идея фикс, и идея эта заключалась в том, что его несчастная племянница безумна. Теперь я был полон решимости увезти ее и немедленно с нею обвенчаться, дабы избавить от заточения, положить конец которому иным способом не представлялось возможным. Мои надежды простирались еще дальше: кто знает – а вдруг вид Бланш, цветущей и наслаждающейся жизнью подобно другим девушкам, оказал бы целительное действие на рассудок бедного герцога и помог бы ему избавиться от его навязчивой идеи?
Пока я предавался этим размышлениям, пожилой джентльмен поднялся из-за стола и вручил мне письмо – с надписанными адресом и именем, но незапечатанное. Он держался с почти сверхъестественным спокойствием, словно принял для себя какое-то важное решение, к которому его принудила лишь крайняя и страшная необходимость.
– Все слова тщетны, Чарльз, – произнес он, – и я не могу сказать вам правду; но, если вы когда-либо дорожили родным домом и именем, семьей и друзьями, матерью или супругой, отправьте это письмо, после того как прочтете его, по указанному адресу и дождитесь ответа.
Я взял письмо и положил его в карман, а потом тепло пожал герцогу руку. Мне было искренне жаль этого несчастного старика, которому вымышленная беда доставляла, несомненно, не меньше страданий, чем самая ужасная реальность.
– Надеюсь, вы простите меня за то, что я огорчил вас, дорогой сэр; поверьте, мне очень больно видеть вас таким расстроенным. Я распоряжусь письмом сообразно вашему желанию. Но как бы мне хотелось, чтобы вы увидели Бланш моими глазами! Она для меня – само совершенство!
– Вы еще вовсе
– О каком влиянии вы говорите, сэр?
– О влиянии цвета –
– И что же это за цвет? У вас есть причины не называть его?
– Красный цвет! – ответил герцог и, резко развернувшись, оставил меня растерянным и все еще исполненным недоверия.
