Я в ужасе взглянул на него, как обыкновенно глядят на человека, внезапно обнаружив, что он спятил. Думаю, он правильно истолковал мое замешательство, пожал плечами и опустил занавес перед портретом. В это мгновение мой указательный палец опоясала резкая боль. Это кольцо, полученное мною в дар от невесты, врезалось в мою плоть впервые с того дня, как я его надел.
«Ну что ж, пан Якуб, – спросил я, – покажете мне и мраморную красавицу?»
Он слабо взмахнул рукой, едва видневшейся из рукава кунтуша, – ни дать ни взять взметнулся сухой увядший лист, – и скрипучим голосом вымолвил: «Знаю, знаю, для того ясновельможный пан сюда и приехал, но время еще не пришло. Приезжайте завтра, ясновельможный пан, как раз будет полнолуние, когда оживают мертвые».
«Ты, верно, помешался?» – в страхе выдохнул я.
«Нет-нет, я в своем уме, ясновельможный пан, – ответствовал он с улыбкой, тронувшей его седые усы наподобие солнечного луча, проскользнувшего во тьму, – я ведаю, что говорю. Сходство поразительное, да и мертвый камень передает ее черты, я ведь ее знаю, кому, как не мне, ее знать, если я еще качал ее на коленях, Господь свидетель!»
В безумных речах старика звучала такая убежденность, что меня невольно охватил ужас; я поспешно сунул ему золотой, который он с почтением принял, торопливо сбежал во двор, вывел коня и поскакал вниз по склону с намерением никогда более и близко не подходить к таинственному замку и его помешанному обитателю.
Однако мое доброе намерение разделило судьбу большинства добрых намерений. На следующее же утро я выбранил себя трусом, в полдень прочел сам себе лекцию о вреде суеверий, а с наступлением вечера оседлал коня, дабы нанести визит коварному изваянию.
Было морозно, в воздухе не ощущалось ни дуновения. Большой чистый диск луны уже высоко стоял в небе, и потому золотистый свет и сияние звезд обратились в приглушенное, сумеречное мерцание. Казалось, будто наступил день, но день, напоенный свинцово-серым светом, – столь могуществен был серебряный блеск луны, заливавший всю землю, насколько хватало глаз, и отражавшийся от пронзительно-белого снега, который укутал все вокруг своим покрывалом. Даже вдали можно было разглядеть мельчайшие детали пейзажа, лишь на горизонте сгустилась легкая дымка, за которой горы выделялись на фоне неба, точно за алмазной вуалью.
Снег и луна в такие ясные, безветренные ночи предстают искусными художниками, прежде всего зодчими и скульпторами, наперебой открывают они нашему взору свои творения и воздвигают сказочные замки. Там, где обыкновенно виднеется одинокая, закопченная крестьянская хата с покосившейся от ветра соломенной крышей, они возводят прекрасный ледяной дом с сияющими окнами – ни дать ни взять тот, что в царствование Анны Иоанновны украсил лед Невы. На пологом холме привлекают взор путника мрачные колонны с сияющими капителями, вздымающиеся в вышину словно развалины греческого храма. На берегу пруда татарка, окутанная от макушки до пят белым покрывалом, как будто созерцает свое отражение в ледяной, отливающей зеленью, зеркальной глади, вдалеке словно возвышаются образы богов, изваянные из ослепительного мрамора, а на поблескивающей поверхности луга водят призрачный хоровод прелестные эльфы.
На кладбище бедные могилы обратились в высокие саркофаги, увенчанные белыми крестами, а неупокоившиеся мертвецы в развевающихся саванах парили в воздухе между ними, грозя живым.
Мельничное колесо, казалось, окаменело, огромные ледяные столпы словно подпирали желоб, мельничный ручей обратился в застывший ледяной водопад, а травинки и побеги сияли в его ледяном плену всеми цветами радуги, точно розы и лилии в яхонтах и лалах «Тысячи и одной ночи».
А когда подолгу не встречалось на пути ни строения, ни деревца, ни даже чахлого кустика – одни лишь сияющие волны лунного света, затопившие бескрайнюю снежную равнину, – мне представилось, будто я на крылатом коне парю высоко в небесах, надо мною созвездия, а внизу белые, поблескивающие облака.
Но вскоре земля вновь властно заявила о себе: в серебристой дымке показались огни деревни, из приоткрытых дверей кузницы на снег посыпались искры, алый столп пламени взметнулся к небу над дымоходом, тяжкие, размеренные удары молота печально разнеслись в ночной тиши, а на околице возник окутанный снежным покрывалом маленький фонтан, замерзшая струя которого образовала причудливые арабески. Тотчас за хатами, на склоне гор, возвышался ельник с заснеженными вершинами, словно казацкое войско в белых, высоких папахах, верхом на вороных конях, со сверкающими пиками. Там, где на заснеженном поле остались неубранные желтые стебли кукурузы, они поблескивали, точно освещенные луной камыши в прозрачном зеркале водной глади.
Чуть дальше на дороге возвышалось распятие, и гвозди, пронзившие руки Спасителя, обратились в алмазы, а мрачный терновый венец – в сияющую, лучащуюся корону.
