И если до сих пор на всем протяжении своего пути я не встретил ни одного живого существа, то теперь на сокрытую снегом озимь прискакала веселая компания серых зайцев-русаков. Одни в новобрачном сиянии луны всецело предались заигрываниям и флирту с зайчихами, другие разрывали снег в поисках пропитания, третьи забавлялись, вскрикивая, как малые дети, и поколачивая друг друга передними лапками. Были и те, что прыгали по полю, внезапно застывали неподвижно, провожая меня взглядом, настороженно закладывали уши, а потом, стоило мне двинуться дальше, весело вытягивались во весь рост. Где-то вдалеке хрипло и недовольно тявкала старая лиса.
Так я доехал до замка Тартаков. У ворот конь мой затрясся от страха, а как только незваный старик, зловещий и загадочный, непрошено отворил передо мною тяжелые врата, конь осел на задние ноги и ни за что не хотел ступить в залитый волшебным светом двор. В конце концов он повиновался шпорам, но не уняв дрожи и печально посапывая. Когда старик повел меня по ступеням широкого каменного крыльца, я ощутил дуновение ледяного ветра, старая липа печально зашуршала, снизу, из глубин скалы, донеслось скорбное журчание горного потока, заковать который в ледяные цепи оказалось не под силу даже зиме, а откуда-то сверху, словно с небес, донеслись сказочные, томительные звуки, одновременно сладостные и грустные.
«Что это?» – спросил я.
«Эолова арфа, – ответствовал старик, – насколько я помню, ее установили на башне сто лет тому назад».
Мы вошли в уютный покой с зелеными занавесами, хорошо натопленный; в камине горели, распространяя приятный, одурманивающий аромат, свежие сосновые поленья. У дивана, обтянутого штофом с цветочным узором, стоял накрытый стол. Я обратил внимание на дорогой фарфор и старинное серебро, украшенное гербом семейства Тартаковских. Загадочный старик предложил мне сесть, поставил самовар и принялся прислуживать с истинным достоинством вышколенного дворецкого, состарившегося на службе. Я был настолько взволнован, что почти ничего не съел. Мне казалось, будто стрелка старинных настенных часов замерла.
Наконец приблизилась полночь.
«Пора», – объявил я.
«Да, пора», – повторил за мною старик.
Он снял с пояса связку ключей и принялся отворять одну дверь за другой; мы вновь побрели по бесконечным переходам и анфиладам залов, вот только на сей раз за́мок очнулся и зажил призрачной жизнью. Из черных забрал рыцарских доспехов на меня сверкали недобрые очи; запечатленные на картинах фигуры, зловещие и жуткие, грозили выйти из золотых рам на полуистлевшие ковры, и даже старые знамена и занавесы как будто колыхались и перешептывались.
Отворив черную инкрустированную серебром дверь большого зала, куда я в предыдущий раз не заходил, старик промолвил:
«Здесь я должен оставить вас, ясновельможный пан; смело идите прямо; в конце зала будут две лестницы. Та, что слева, приведет вас к мраморной красавице; войдите же.
Я переступил порог и оказался в роскошном зале с высокими окнами, сквозь которые падал свет полной луны, волшебным образом озаряя весь покой. Я услышал, как за мною затворяется дверь, а в воздухе сладостно и грустно пропели струны эоловой арфы. У меня будто сердце остановилось, но я совладал со своим страхом и двинулся дальше.
Мои шаги гулко отдавались на мраморных плитах, и медленно, по мере того как я приближался к лестницам в конце зала, в серебристом свете луны, словно вырастая из пола, стали все яснее вырисовываться две фигуры.
Справа возвышалась статуя Спасителя в белом, развевавшемся одеянии, ее прекрасную главу венчал терновый венец, плечо отягощал тяжкий крест, а исполненный тихой скорби взор, казалось, был направлен на меня; Спаситель как будто манил меня к себе.
Слева виднелась статуя женщины, которая словно потягивалась всем своим мраморным телом, поблескивавшим в лунном свете, женщины, сама красота коей заключала в себе нечто демоническое, могла причинить блаженную боль, заставляя одновременно страдать и ликовать, рыдать и наслаждаться. Казалось, ее белоснежная, хладная рука простерта к моему живому, бьющемуся сердцу, а взор белоснежных мертвых очей, не блещущий, а точно бархатный, обращенный неведомо куда, вселял в мою душу радость, словно приход весны.
«Ты должен возложить на себя крест и пострадать за все человечество», – будто бы говорил мне Спаситель, а мраморная красавица подставляла мне для поцелуя свои мертвые, сладостные, полные уста.
Таинственная сила повлекла меня к ней по ступеням, в тихий полумрак, окутывавший ее фигуру, и, упав пред нею на колени, я снял кольцо и надел на ее белоснежный перст. Она приняла его равнодушно, как пристало мертвой, как пристало богине, как пристало мраморному изваянию, и я склонил голову к ее прекрасным стопам и облобызал их.
Затем я встал и потянулся было за кольцом. И тут случилось нечто невероятное, от чего у меня замерло сердце в груди и помутился рассудок. Она согнула пальцы и не отдала мне кольцо.
