Моя яростная страсть согрела и вдохнула жизнь в ее неподвижное, белоснежное, божественное тело, и вот оно, поистине ожив, запылало как пламя или зажглось ледяным огнем, словно суровый зимний мороз; она тяжело дышала, ее уста искажались от сладостной дрожи и лепетали слова безумной страсти, опаляя меня хладными лобзаниями. Я и сам не ведал, испытываю ли я муки сжигаемого на костре или терзания замерзающего: то мне мнилось, будто меня пожирают огненные языки, то казалось, будто надо мною простирается ледяной снежный саван.
«Я хочу пить!» – внезапно объявила она.
«Что прикажешь тебе подать?» – спросил я.
«Вина!» – потребовала она, одновременно указав на сонетку у двери.
Я потянул за шнурок. Зловещее эхо звонка огласило пустой гулкий замок, и тотчас, будто из могилы, донесся загробный голос: «Что угодно?»
«Вина, старик!» – велел я.
Спустя некоторое время раздался стук в дверь, и, выйдя за порог, я обнаружил кастеляна с бутылкой, еще покрытой пылью; в дрожащих его руках тоненько подрагивали на серебряном подносе два бокала.
Я до краев наполнил один из них кроваво-красным бургундским и передал ей. Она поднесла его к устам и стала пить кровь виноградных гроздьев столь же жадно, сколь прежде – мои лобзания, а когда я, повинуясь ее знаку, поставил бокал обратно на поднос, она обвила руками мою шею и приникла к моим губам. Меня объяла странная истома, она, казалось, впивала мое дыхание, душу и самую жизнь, мне мнилось, что я умираю, меня посетила мимолетная мысль о том, что мною овладел кровожадный вампир в женском обличье, но столь же быстро покинула, ведь было уже поздно, меня словно опутали ее кудри, мои руки оплели ее локоны, и я лишился чувств в объятиях колдуньи.
Придя в себя, я с великим удивлением обнаружил, что покоюсь отнюдь не в объятиях вампира, статуи или демоницы. Живая красавица с пышными, цветущими формами, мрамор коих, казалось, порозовел от теплой крови, струившейся по ее жилам, с любопытством взирала на мое распростертое тело влажными, колдовскими очами. Нежный овал ее бледного лица сиял целомудренной прелестью, ее роскошные кудри, не то огненное золото, не то мягкий шелк, окружали всю ее фигуру подобно нимбу или пламенному хвосту кометы. Она распространяла благоухание. На ней не было никаких украшений, даже простого браслета вроде тех, что охватывают руки высеченных из мрамора богинь, зато зубы ее блистали в рубиновых устах, словно два ряда жемчужин, а очи сверкали огнем, точно драгоценные зеленые изумруды.
«Хороша ли я?» – спросила наконец она томным, хрипловатым голосом.
Я не в силах был вымолвить ни слова. От странного, неясного блеска ее жестоких глаз кровь стыла в жилах. От ее повелительного взгляда мое сердце сжималось, будто в когтях пантеры, казалось, кровь моя вытекает по каплям, как у смертельно раненного, время от времени взор ее вспыхивал угрожающим пламенем, но тотчас оно вновь скрывалось, точно за таинственной дымкой, каковую луна простирает над притихшими холмами и полями.
«Хороша ли я?» – повторила она.
«Мне не случалось видеть равной тебе», – признался я.
«Подай мне зеркало!» – приказала она.
Я снял со стены массивное зеркало и поставил перед нею, держа так, чтобы она могла созерцать весь свой прелестный облик. Восхищенно улыбаясь, она обозрела свое отражение, а потом принялась расчесывать и убирать золотисто-рыжие волосы пальцами, словно гребнем слоновой кости. Наконец она, казалось, пресытилась собственной красотой и велела мне повесить зеркало на место. Когда я вновь благоговейно распростерся у ее ног, ища взглядом ее прекрасные очи, она прошептала: «Я зрю свое отражение в твоих глазах, – и ласково коснулась устами моих век. – Иди же ко мне, – приказала она, – возобновим сладостную и жестокую любовную игру».
«Я боюсь тебя и твоих алых уст», – отвечал я помедлив.
Она рассмеялась в ответ. В ее смехе слышалось обольщение и радость жизни.
«Нет, ты попал в мои сети! – воскликнула она и стремительным движением опутала меня своими кудрями, свила из них петлю и стала медленно затягивать ее у меня на шее. – А что, если сейчас удавить тебя и одновременно зацеловать до смерти, как поступает русалка со своей жертвой?»
«Я могу лишь мечтать о такой смерти».
«Вот как? Но я оставлю тебя в живых, себе на радость, а тебе на муку».
