– Я сижу напротив тебя, говорю с тобою, но я уже всецело в когтях сатаны, – прошептал он. – Со мною приключилось нечто неслыханное, и потому я хочу поведать тебе свою историю; только не подумай, будто я обезумел или рассказываю небылицы. Воистину, мне не до шуток. Бедная Анеля!
Мы выпили чаю, он зажег мне трубку, поймал моль, кружившую вокруг самовара, и бросил в алое пламя, которое в одно мгновение ее поглотило. Потом он приступил к рассказу:
– Когда я в третий раз подскакал к воротам замка Тартаков, стояла прекрасная, призрачная ночь, какие бывают в новолуние. Я хотел во что бы то ни стало вернуть себе кольцо. Дряхлый старик теперь ожидал моего появления под аркой ворот; он дружелюбно кивнул, принял моего коня и предложил мне поужинать. Я ограничился тем, что выпил бокал старого бургундского, пробежавшего по моим жилам точно огонь. Сознание мое нисколько не помутилось, сердце не забилось сильнее. Я был преисполнен решимости и не чувствовал страха. С наступлением полночи старик отпер мне дверь большого зала и снова запер ее за мною. Не оглядываясь я взбежал по лестнице и схватил мраморную красавицу за руку в надежде отобрать у нее кольцо, но она согнула палец, и тщетно я силился разжать его.
Между мною и хладной, каменной усопшей в бледном лунном свете и в глубокой тишине разгорелась жуткая, зловещая борьба. Наконец я опустил руки и перевел дух, и тут из ее прекрасной груди тоже вырвался вздох, а ее белоснежные очи воззрились на меня с выражением несказанной боли, отчего меня охватил стыд и я словно лишился чувств. Не осознавая, что делаю, я заключил в объятия ее хладное прекрасное тело и приник своими пылающими губами к ее ледяным устам.
Казалось, этот поцелуй будет длиться вечно, но в нем не сливались друг с другом две души, напротив, некая демоническая сила по капле медленно выпивала мою кровь, а вместе с нею и жизнь. Меня охватил невыразимый ужас, но я не в силах был оторваться от ее мертвых уст, и вот они уже потеплели от соприкосновения с моими, вот уже белая, как слоновая кость, грудь стала ровно вздыматься и опадать в лад дыханию, и внезапно у меня на шее, словно тяжкие цепи, сомкнулись мраморные руки, сладостное бремя заставило меня преклонить колени, и вот уже белоснежные очи заиграли прелестной, как лунный луч, улыбкой[8]. Все ее тело едва заметно вздохнуло и затрепетало, подобно дереву, очнувшемуся под легким весенним ветром от тягостного зимнего сна, она неуверенно сделала шаг, другой и медленно, будто в смертельной истоме, сошла с пьедестала. Не в силах противиться ее обаянию, я заключил еще не до конца пробудившуюся в свои объятия и вновь приник к ее устам со всем жаром страсти и юности, бежавшим по моим жилам. Она томно, как во сне, вернула мне поцелуй, исполненная олимпийского спокойствия, потянулась всем своим цветущим телом, точно сомнамбула, скользнула к двери, которой я прежде не замечал, и сделала мне знак следовать за нею.
Дверь распахнулась сама собою, и мы оказались в покое с деревянным панно на потолке, старинными обоями, причудливой мебелью с золочеными подлокотниками и ножками; пол был устлан персидским ковром. Возле камина возвышалось ложе с кроваво-красными шелковыми подушками, словно в турецком гареме, а перед ним распростерлась на полу львиная шкура. В воздухе чувствовался затхлый запах тления и ароматических трав, какой бывает в склепе. В высоких канделябрах, стоявших возле зеркала, не горела ни одна свеча, но за окном на темном небосводе выделялась серебряной лампадой луна, освещавшая каждый уголок этого маленького покоя. Красавица раскинулась на ложе и поманила меня к себе.
Я упал перед нею на колени и стал согревать своим дыханием ее ножки, лобзать их, лобзать ее руки, затылок, плечи, пока с застенчивой грацией она не привлекла меня к себе и вновь не приникла к моим губам. Почувствовав, как теплеет ее тело от прикосновения к моей груди, я испытал неописуемые ощущения, а временами сладострастная дрожь пронзала ее тело сверху донизу, подобно электрическому разряду. А что я пережил, едва ее веки слегка приподнялись, едва она искоса взглянула на меня, едва ее уста приоткрылись и она заговорила обольстительным, исполненным мягкости голосом, взором своих глубоких глаз, словно белоснежной снежинкой, прикасаясь к самому моему сердцу! И, как ни странно, заговорила она по-французски.
«Мне холодно, – молвила она, – разведи огонь в камине».
Я повиновался, и вскоре веселое пламя уже охватило сухие дрова и причудливо заиграло на стенах покоя, на потускневшей резьбе, на старинных обоях, на позолоте мебели и на трогательно прекрасном теле белоснежной красавицы, живописно раскинувшейся на пурпуре шелковых подушек в волнах своих пышных локонов. Луна вплетала белые розы в кроваво-красные языки пламени и венчала безмолвную, божественно-прекрасную мраморную колдунью. Ветер завывал в трубе, снег белоснежными перстами постукивал по оконному стеклу, где-то высоко в деревянных панелях шуршал древоточец, а под полом скреблась мышь. А мы упоенно лобзали друг друга.
