Она кусала накрашенные губы, отводя взгляд. Кимбли в какой-то момент показалось, что она вот-вот расплачется.
— Ох… Зольф… — она уткнулась в его плечо, крепко обнимая. — Он… Он хочет, чтобы ты…
На какой-то момент она замолчала, только крепче прижимаясь к нему, а потом подняла побледневшее лицо:
— Он хочет, чтобы ты открыл Врата.
Это было ожидаемо. Как в Аместрисе Ему были нужны ценные жертвы, так и здесь. Зольф вздрогнул: поглощённый Гордыней, он видел, как выкрутили руки Рою Мустангу. И совсем не желал подобной участи себе, как и не желал отдавать кошмарную плату за нарушение Табу.
— Но… Как? Как это возможно в мире без алхимии?
Ласт снова отвела глаза:
— Не знаю. Я не знаю, что он приготовил на этот раз.
Кимбли было известно о Великом эликсире, но известно не больше, чем детям Отца. И он, как и гомункулы, не понимал, как его ухитрялись изготавливать в этом мире. Суть, конечно, оставалась той же — энергия тысяч жизней, однако как её аккумулировать без применения алхимического преобразования? Казалось, найди он ответ на этот вопрос, он сможет обойти и равноценный обмен, а, точнее, его горькую иллюзию. Однако чем больше проходило времени, тем меньше он был уверен в том, что у этих вопросов вообще был ответ, доступный пусть даже и не совсем простому, но — смертному.
— Мы что-нибудь придумаем, — проронил Зольф с притворной уверенностью, крепко обнимая её в ответ. — Обязательно придумаем.
Цыган огромными партиями отправляли в газовые камеры. Зондеркоманда сбивалась с ног, крематорий работал бесперебойно, наполняя воздух дымом и смрадом горелой плоти. Тех, кто пытался бежать, отлавливали и убивали с особой жестокостью. Глаза Ирмы Грезе и её доберманов налились кровью, лицо надзирательницы пошло лихорадочным румянцем, её хлыст то и дело то тут, то там со свистом рассекал воздух. Аушвиц кипел, словно адский котёл, обращая в пепел и золу тысячи и тысячи человеческих жизней, не делая различий по возрасту и полу — лишь по нации.
А в подземелье, в тоннеле, вырытом Слоссом, стояло нечто, более всего напоминающее алхимический перегонный куб, из которого в прозрачные реторты капала густая алая жидкость — квинтэссенция жизни, выдавленная костлявой иссохшейся рукой. Огромный мужчина в спецовке, которую обыкновенно носили рабочие советского метростроя, казалось, спал на стуле, лишь изредка лениво приоткрывая один глаз и позёвывая, и по мере наполнения переставлял сосуды.
Три дня понадобилось Аушвицу и его аппаратам на ликвидацию цыган — более двадцати семи тысяч человек погибли в начале зловещего октября (1) одна тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Остальные узники притихли: число побегов резко упало, если кто роптал, то только шёпотом: всё больше молились, и то беззвучно. Зондеры не поднимали глаз — они знали, что дни их сочтены; они чувствовали, что их руки навеки обагрены кровью человеческой и смыть эту кровь им не суждено никогда.
Чаша терпения человеческого — бездонная, неизбывная, — казалось, наконец наполнилась, возвещая страшным затишьем новую безысходную бурю. И буря грянула. Ещё через три дня восстали зондеры. Кровавое действо снова унесло жизни — троих эсэсовцев убили, ещё двенадцать ранили, а восставших зондеров в количестве примерно двухсот человек зверски и показательно казнили — в назидание. Однако был безвозвратно утрачен один из крематориев: самый большой, четвёртый.
Поползли слухи о том, что советские солдаты подбираются всё ближе. Узникам это подарило новые всполохи надежды — яркой живительной эмоции, дававшей сил на поддержание уже готовых погаснуть искр жизни в измученных, измождённых телах. Эсэсовцам новость внушала первобытный ужас и предвосхищение расплаты, от чего жестокость их лишь возросла, и изощрённость пыток — вместе с ней. Палачи отдавались делу со вкусом и безнадёжностью, их посиделки становились веселее и разгульнее, всё более напоминая пир во время чумы. Всякий пристально следил за товарищем, готовый написать донос на любого, кто, по его мнению, казался подозрительным или злонамеренным по отношению к Рейху. Ликовала паранойя.
Глаза Энви разгорались чудовищным огнём — казалось, к гомункулу вернулось всё, что он так любил: люди рвали друг друга на части, как стая бешеных собак. И впервые за последнее время душа Энви радовалась и даже была готова позабыть о треволнениях, прочно поселившихся в ней в последние месяцы.
