Метро в Москве открыли только к тридцать пятому году, тогда как легендарное «метро-2», соединявшее не только стратегические точки Советского Союза друг с другом, но и имевшее выход на множество европейских территорий — в особенности тех, где ощущалось присутствие какой-то странной силы, не характерной для этого мира, но такой родной для Аместриса, — к тому моменту функционировало уже более десяти лет.
Тогда, в 1924 году, добиться от Слосина вразумительного ответа, по чьему проекту он вырыл эти тоннели и продолжал их копать, Расу не удалось — здоровяк только дал ему посмотреть на причудливую схему и удалился. Всё указывало на то, что снова готовится нечто масштабное. Слосс уже появился, что с остальными, Рас не знал: этот мир был огромен. Однако вскоре в побеждённой в Первой мировой войне Германии нарисовался один давно знакомый Расу субъект. Субъекта завербовала одна из лучших советских разведчиц, и сам он был полон решительности служить такой прекрасной стране и её чрезвычайно справедливому режиму. Узнав, кто именно так рвётся на службу к нему, генсек долго беззвучно смеялся в пышные усы, пожёвывая мундштук трубки и утирая слёзы. Рас слишком хорошо помнил казнённого им Ледяного алхимика из Аместриса. Что ж… Не принять такой вызов старухи-судьбы он попросту не мог. Расу было слишком интересно, что испытает незадачливый Макдугал, узнав, кому служит вот уже вторую жизнь кряду.
Когда же Отец собрал их — всех, кроме того, кто был его сыном в Аместрисе, самого старшего из них, Гордыни, малыша Селима — всё стало ещё более понятным. Рас принял новый план охотно, без сомнений, громко выказанных Гридом или столь явно написанных на красивом лице Ласт. Он охотно пополнял запасы Великого эликсира и производил подготовку плана, вырезая кровавые печати, вступил во Вторую мировую — хотя изначально такого уговора и не было, однако Отец с прискорбием пояснил, что это, похоже, дело рук вероломного Грида. Сейчас же его не устраивали две вещи. Во-первых, он не любил неопределённости, а Отец до сих пор мало того, что не сказал дату, так ещё и с печатями что-то мудрил. Во-вторых, он испытывал весьма странную, но привязанность к своему народу, и его не устраивало то, какое количество именно его людей уходило в небытие, чтобы послужить фундаментом порядка нового мира, который столь тщательно выстраивал Отец. Рас был убеждён — можно было иначе. Мало ли жило в Европе немцев, австрийцев, да поляков тех же? А гордые горные народы, которые плохо перенимали дух тоталитаризма? Французы-либертариацы, итальянцы-фашисты, предатели-чехословаки — да мало ли материала? Вот их, по мнению гомункула, и надо было пускать в расход первыми. Да инакомыслящих, чтоб не мутили воду, не швыряли камни под ноги наступающему на мир — точнее, оба мира — коммунизму. Несмотря на все планы Отца по получению могущества, Рас свято верил в одно: светлое будущее просто обязано быть коммунистическим.
— Наши войска терпят поражение за поражением! — Энви вскочил с лавчонки мелкой церквушки. — Мы с Кимбли едва не погибли, а ведь он — ценная жертва!
Хотя с событий, о которых говорил Энви, прошло уже полгода, только сейчас гомункул обнаглел настолько, чтобы перечить Отцу настолько дерзко.
Рас, прищурившись, курил. По его мнению, всё было совершенно иначе: это СССР положил непомерное число жертв на реализацию плана, и обмен уже не казался ему таким уж равноценным.
— Успокойся, сын мой, — даже по тону голоса создавалось впечатление, что Отца нимало не интересовали претензии Энви.
— Соглашусь, — глубокий голос Ласт редко звучал на собраниях у Отца в этом мире. — Всё, что мы имеем, — только постоянно возрастающие риски и никаких гарантий. У нас нет даже даты.
Отец был готов выйти из себя. Этот мир был слишком сложен, и он хотел лишний раз убедиться в том, что ничего не упускает. А также ему не хотелось озвучивать дату ещё по одной причине — никто не был застрахован от предателей, а дети его в последнее время несколько настораживали. Конечно, их утомило пребывание в неопределённости, но входить в чужое положение Отец не умел и не слишком желал.
— Я паддэржу вазмущэние касатэлно даты, — пыхнул трубкой Сталин. — И катэгоричэски аткланяю предыдущую претензию. Саветские салдаты умирают сотнями тисяч!
— У вас и так есть эти мертвяки! — зло ощерился Энви.
— А у вас — взривчатка, — парировал Рас.
— Я требую, чтобы и нам выдали зомбячью сыворотку! — Энви поднял вверх кулак.
— Да! — неожиданно поддержал его Глаттони, облизнувшись. — И еды!
Христос висел недвижно. Воистину — как дети, в самых плохих их проявлениях!
— Тагда нам нужна взривчатка, — не растерялся Рас, уравнивая счёт.
— Хорошо, — неожиданно легко согласился Отец. В его голосе прорезались нотки, от которых всем, кроме Слосса — ему было всё равно, так как он громко храпел, — стало не по себе. — Ласт. Пусть твой верный пёс передаст им взрывную сыворотку.
Ласт сузила глаза и поджала накрашенные губы.
