Он с прерывистым вздохом гладил широкими ладонями узкую спину Ноа, продолжая целовать губы, лицо, шею, она отвечала нежно и благодарно. Словно хрупкий прекрасный цветок, скромно прячущийся в сени деревьев и кустарников, она раскрывалась под его ласками, даря ему и обретая целое море неизведанных ранее чувств. Всё, что он сейчас испытывал, было пронизано чем-то сродни благоговению; чем-то возвышенным, чистым и светлым. Осторожно, стараясь не спугнуть зыбкую умиротворённость, Чунта принялся расстёгивать маленькие пуговицы на её блузке, покрывая поцелуями нежную кожу плеч и мраморной груди.
— Подожди… — прошептала она, покраснев и потупившись. — Я… Я боюсь…
— Чего? — участливо спросил он, приподнимая лицо Ноа за подбородок и заглядывая в глаза.
Чунта тоже боялся. Он понимал, что из-за уникального дара подобное сближение может стать для Ноа непомерным стрессом.
— Я… Ох… — она совсем зарделась. — Я никогда не была с мужчиной… так…
Тибетец ощутил смесь восторга и страха. Он сам не имел подобного опыта: вся его жизнь была положена на научные изыскания, в ней не было места ни любви, ни страсти как таковой, исключая сны с пугающей демоницей. Но то, что он испытывал сейчас, не имело к низменной похоти ни малейшего отношения: это был некий абсолют, к которому прикоснуться означало всё равно, что достичь какой-то части просветления.
— Я тоже не был с женщиной, — задумчиво ответил Чунта.
Все его нынешные действия были продиктованы тем самым благоговением. Эта связь не могла быть ни порочной, ни преступной. Трепетно, мягко они касались друг друга, словно изучая впервые ставшие доступными им тайные знания, беззащитно открывая собственную наготу.
— Не бойся, — тихо шептал он, накрывая её тело своим, лаская кончиками пальцев увлажнившееся лоно и одаривая нежными поцелуями доверчиво приоткрывшиеся губы.
Ноа, готовая было сжаться в комок, расслабилась и отдалась совершенно новым для неё ощущениям.
Космос. Темнота. Мириады звёзд.
Он продолжал ласкать, нависнув сверху, седая прядь упала на вспотевший лоб.
Заснеженные вершины гор. Розовая дымка над ними.
Она негромко застонала, подаваясь навстречу осторожным пальцам.
Мальчишки. Подножье исполинской горы. Дивной красоты некрупные белые цветы.
Он целовал затвердевший сосок, срывая с её губ очередной мелодичный всхлип.
Рассвет. Капли росы на траве.
Она ощутила боль и вздрогнула всем телом, пытаясь привыкнуть к совершенно новому ощущению.
Мерное покачивание поезда. Огни за окном.
Он принялся двигаться — осторожно, деликатно, словно в такт…
Города. Сёла. Леса и горы, равнины и реки. Травы, цветы, коренья, плоды. Пробирки. Лица, лица, лица…
После он примостился на краешке лавки, обнимал её и неразборчиво что-то шептал, вдыхая аромат её волос. А по телу Ноа разливались нега и истома.
Ноа старалась не пересекаться с Эдом. Ей не хотелось смотреть в пытливые глаза вечного юноши, разговаривать с ним. Она ощущала себя двойственно: с одной стороны, её огромная любовь наконец-то приобретала очертания, выкристаллизовывалась из мятежной души, с другой, на задворках сознания поселилась мысль о предательстве. Хотя напрямую она не предавала Эдварда — она никогда не приносила ему никаких клятв, но на сердце отчего-то было тяжело. Словно она всё же предала. Но не его — себя.
Ноа видела, как тянется к ней Альфонс, однако не могла позволить себе связи с ним: он слишком напоминал ей старшего брата. В его глазах, чертах, голосе — во всём она ощущала тень Эдварда Элрика, укравшего её сердце. Слишком больно было бы заменить его тем, кто так походил на него, да и бесчестно по отношению к Алу. А уж он-то был ни в чём не виноват.
Теперь ей казалось, что в ней будто поселились ещё две жизни. Тибетца Чунты и угрюмого человека с красными глазами. Они больше не врывались в её Вселенную столь резко и бесцеремонно, но они существовали в ней, прорезаясь всполохами во снах, воспоминаниях и ежедневной рутине. Ноа вспоминала те вещи, которых никогда не могла знать. И отчего-то не просто слышала мелодию Земли — но словно бы понимала, что и как с ней делать, чтобы что-то разрушить или воссоздать. Это знание пугало её, хотя она и понимала, что разрушенное или сотворённое будет совсем малым, даже ничтожным, однако подобное превращение энергии внутри неё самой ставило Ноа в тупик.
Тшебиня встретила их мелким дождём и порывистым ветром, словно пытавшимся сдуть гнёт немецких оккупантов с несчастной земли. Воздух будто был пропитан безысходностью, страданиями доведённых до отчаяния людей. Эд нахмурился; Ноа зябко сжалась, и на плечо её тут же легла рука Чунты, от чего вмиг стало легче. Ал отошёл в сторону, чтобы не видеть, и с наигранным интересом рассматривал город невидящими глазами.
— Господин Нгоэнг, — обратился к нему один из учёных, — сейчас надо будет пройти через патрули, у меня есть адрес, по которому нас должны поселить.
