Этот самый учёный с сомнением оглядел прибившуюся к ним троицу. В том, что у эсэсовцев не возникнет претензий к тибетцу, сомнений не было — его соплеменники пользовались особенным расположением фюрера и Аненербе, тогда как эти трое вызывали вопросы. И если юноши ещё куда ни шло — рожи-то вполне арийские, хотя один, конечно, не вышел ростом, то вот девица… Всем было известно отношение Рейха к цыганам. А навлечь беду на всю экспедицию из-за прихоти Нгоэнга не хотелось никому.
— Да-да, я помню, — рассеянно отозвался Чунта.
— Но… — ученый замялся.
— Это из-за меня, — грустно сообщила Ноа. — Я же…
Чунта нахмурился. Он помнил эти реакционные бредни ещё с того самого момента, как его и его замечательного ныне покойного брата занесла нелёгкая в проклятое общество Туле.
— Ерунда, — отмахнулся он. — Ты ничем от нас не отличаешься. Я сам всё улажу.
То ли из суеверного страха, то ли отчего-то ещё, но тибетцу и правда ни разу не перечили, где бы он ни проводил свои исследования. И на сей раз фортуна ему не изменила. Придирчиво осмотрев документы, ещё более придирчиво — цыганку, патрульные с тяжелым вздохом разъяснили им, как найти нужный адрес.
В сумерках город казался призраком. Заклеенные крест-накрест окна в тех домах, что уцелели после бомбёжек, неровные заборы, отсутствие на улицах в столь поздний час людей — всё это только усиливало первое впечатление тяжелейшего уныния и безысходности. Опускающаяся на землю тьма жадно поглотила все краски из и без того тусклого пейзажа, забрала, высосала всю-всю радость и счастье из земли и, должно быть, из всех живущих здесь людей. Ноа чувствовала это особенно остро, и только сильные пальцы Чунты, бережно сжимавшего её руку в подбадривающем жесте, не давали ей провалиться с головой в эту пучину отчаяния, слиться с аурой города и тоже стать призраком — без цвета, без радости, без счастья.
Эд и Ал уже видели оккупированные территории, однако сейчас, снова наблюдая искорёженный войной город после мирной безмятежности, испытали чудовищную горечь. Они столько лет искали способа не допустить подобного — и всё напрасно? Эд шумно выдохнул — даже без бомбы отвратительные люди справлялись с тем, чтобы превратить жизнь хороших людей в кошмар, и весьма успешно. Ал не раз говорил об этом, но отчего-то не предлагал идей по тому, как с этим бороться. Поэтому они и делали всё, что могли — искали бомбу. Но, по мнению Эдварда, снова делали недостаточно.
— Сюда, — указал учёный на группу из трёх покосившихся домишек.
Эд первым подошёл к одному из домов и попытался открыть дверь. Та жалобно заскрипела и повисла на одной ржавой петле.
— Погоди, — Чунта прошёл вперёд и попытался снять дверь, но, похоже, петля согнулась под весом полотна.
— Дёрните посильнее, делов-то, — буркнул Эд, рассматривая стоптанные ступени на крыльце.
— Погоди, — тибетец покачал головой. — Ты же не хочешь, чтобы у нас вовсе не было двери? Я сейчас.
Он открутил петлю и поставил дверь на землю.
— Проходите пока, только осторожнее, — предупредил Чунта. — Сейчас обустроимся, и я всё починю. Нам обещали в каждом домике по небольшому, но добротному подвалу — будет куда прятаться, если объявят воздушную тревогу.
Троица разбежалась по двум маленьким пыльным комнатушкам, Чунта же, чтобы не смущать ни Ноа, не братьев, привычно расположился на кухне. Он не знал, повторится ли та чудесная ночь, что они провели вместе, или нет, но был убеждён, что как бы оно ни сложилось, это будет правильно.
Альфонс вышел к тибетцу, чтобы помочь с дверью. И, наконец, поговорить. Ревность и обида наполняли его сердце, он не понимал, отчего Ноа отвергла его, двадцать лет бывшего с ней рядом, всегда протягивавшего руку помощи… Почему в одночасье прекратила подолгу смотреть на Эда, а, словно в омут с головой, окунулась в привязанность к этому человеку со шрамом? Ал понимал, что настало его время сойти с дистанции, но хотел быть уверенным в том, что Чунта не навредит Ноа.
Но пока Альфонс никак не мог перейти к этой теме, словно что-то мешало ему. Поэтому разговор упорно сводился к обсуждению того, как война изменила Европу.
— Ужасно, — Чунта нахмурился. — Они так делят людей… Это в корне неправильно. Ты с таким восторгом рассказывал о родном мире, — задумчиво посмотрел он на Ала. — Раз он такой прекрасный, то там, наверное, не было подобного.
Чунта не знал ответа на этот вопрос наверняка. Судя по всему тому, что довелось увидеть тибетцу в своей второй жизни, там было точно так же, однако всегда оставался шанс, пусть и один на миллион, что он неверно что-то истолковал.
Ал вздрогнул. Как бы ни был прекрасен Аместрис, особенно после долгого отсутствия, не признать, что подобная зараза поражала и их родину, не выходило.
— Увы… — горько проговорил он. — И в биографии этой чудесной страны были тёмные страницы.
Чунта, приостановив работу, жадно слушал рассказ Ала об Ишварской войне, сопоставлял со снами-воспоминаниями и гадал, а убивал ли этот парень таких, как тот, второй он из сна, красноглазых и смуглокожих?
