— Но я тогда был совсем ребёнком, — заканчивая рассказ, Альфонс, сам того не ведая, ответил на безмолвный вопрос собеседника. — И об этом могу рассказать только с чужих слов.
Тибетец с облегчением выдохнул и продолжил выпрямлять покорёженную петлю. Он обрадовался тому, что эти двое, которые были ему симпатичны как до, так и после знакомства, не имели отношения к тем страшным преступлениям против самой человеческой природы.
— Выходит, люди везде одинаковы, — развёл руками Чунта, проверяя, не клинит ли петлю.
— Да, — просто согласился Ал. — И везде, на самом деле, хорошие. Просто переломанные. Кто идеологией, а кто вот такими войнами.
Чунта несогласно дёрнул головой:
— Так уж и все хорошие, — с сомнением переспросил он. — А как же те, кто разрабатывает подобные людоедские теории, как та, что о превосходстве одних над другими? — он некстати вспомнил Гесса и скривился от отвращения. — А те, что упиваются собственной жестокостью или убивают забавы ради? — перед его глазами встала страшная ухмылка человека с татуированными ладонями.
— Переломанные, — выдохнул Ал.
— Ну вот вы с братом, — не унимался Чунта. — Вы-то не сломались. А они — да. Выходит, изначально с гнильцой?
— Отчего же сразу с гнильцой, — задумчиво проговорил Альфонс. — Многие из них тоже хотят, как лучше.
Они поставили дверь на место. Теперь она закрывалась, хотя и не без усилия.
— Ладно, — перевёл тему Чунта, вздыхая. — Пока так. Потом купим новые петли и новый замок.
Альфонс кивнул, вошёл было в дверной проём, как вдруг остановился и серьёзно посмотрел Чунте в глаза.
— Берегите Ноа. Пожалуйста…
========== Глава 15: Desunt inopiae multa, avaritiae omnia/Бедным не хватает многого, алчным — всего ==========
Но создатель ваш не слышал слов
Царила тьма в его глазах
И на меня нахлынул страх
Мертвым казался Бог на небесах
Равнодушье видел я в старческих глазах
И откровенья свет пронзил меня
Тот безумец был никем, ваш спаситель — Я!
Ария “Палач”.
Пий XII сидел в библиотеке. Всё выходило как нельзя лучше: не зря же он с самого начала следил за Отцом и его безмозглыми детьми. Теперь он передал послание тем, на кого, с одной стороны, ставил Отец, с другой же стороны, был готов поставить он сам. Эти двое были достаточно алчными для того, чтобы он мог с лёгкостью переманить их на свою сторону. А один из них — ещё и нарушивший Табу аместриец.
Эудженио Джованни Пачелли был папским нунцием в Баварии, когда там установилась Советская Республика. На днях у него попытались конфисковать автомобиль под дулом пистолета, он же с огромным риском для собственной жизни ответил категорическим отказом. Теперь он шёл, опрометчиво без охраны, по плохо освещенной улице, как вдруг ощутил тупую боль в затылке, в ушах сначала зашумело, а потом настала звенящая тишина.
Он плывёт в темноте, нет — несётся с невообразимой скоростью, летит навстречу чему-то грандиозному. Какая-то часть его понимает, что вот он — момент Истины, Страшного Суда, но он не боится. Вера его крепка и непоколебима. Он никогда не сворачивал с пути истинного, соблюдал заповеди и был богобоязненным человеком, поэтому сейчас ему неведом страх. Сердце его переполняет благоговение. Пусть так — он не станет цепляться за земную жизнь, коль скоро приходит время вечной…
На горизонте появляется свет. Из едва брезжущей точки он разрастается, заполняет собой всё: и пространство, и самого Пачелли, обволакивает его, словно принимая в объятия и убаюкивая. Не так представлял себе нунций эти минуты, поэтому теперь он недоумевает, что, кажется, не укрывается от света и тот отпускает его. Эудженио летит куда-то вниз — стремительно, кажется, вот-вот достигнет дна и расшибётся насмерть, но понимает, что и так мёртв. Неужто Бог уготовил ему ад вечного падения?
Но внезапно всё прекращается. Он стоит посреди белого пространства и совершенно не понимает, куда идти. Всё существо его противится этой неестественной свободе. Кажется, где-то должна быть подсказка. Путь. Знак. Врата широкие и Врата узкие, в конце концов… Но перед ним простирается белоснежная пустыня: ни берега, ни горизонта, ни звука, ни запаха… Он идёт; кажется, будь на нем железные башмаки, он бы давным-давно стоптал их, потому что время исчезло, замкнулось, змей проглотил собственный хвост…
Вдали обозначается нечто: он не уверен — мираж или явь? Но Эудженио не из тех, кто свернёт на полпути. Наконец он видит исполинский трон и каменное изваяние. Его подточили ветра — хотя, кажется, тут не может быть ветров, здесь вечная стагнация, и даже воздух не шелохнётся… Жуткое осознание пронзает всё существо Пачелли — он понимает, что это Бог. Тот Бог, на служение которому он, папский нунций Эудженио Пачелли, положил всю свою жизнь, теперь смотрит равнодушными невидящими глазами в безжизненное белое пространство, и ему нет ни малейшего дела до его праведного сына.
— Что, обидно? — ядовитый голос разрывает ставшую пугающей тишину. — Обидно положить весь мир на алтарь лжи?
— Кто ты? — Пачелли теряется, его голос перехватывает.
