— Ещё есть Советский Союз, — сменил тему Ал. — Там тоже занимаются научными разработками.
— Ага. Занимаются! — воспрял духом Эд.
Ал покачал головой: к подобной реакции брата он давно привык. Эдварду постоянно было необходимо движение, его была способна увлечь любая, даже самая бредовая идея. Идея же с СССР с одной стороны манила, с другой — казалась форменным безумием: во время войны, без знания языка соваться в самое пекло, в распростёртые объятия русских, отличавшихся несгибаемой волей к победе и нетерпимостью к фашистской гнуси? И поди докажи, что ты — не из того теста, хотя и выговор твой — немецкий, и внешность характерная… Пока им везло в путешествиях: даже с началом войны они ни разу не попадали в гущу сражений, хотя объехали всю Европу и часть Азии, побывали на оккупированных территориях, ввязались во множество приключений в тылу и смели надеяться, что спасли не один десяток жизней. Всякий раз благодаря то ли потрясающему везению, то ли их исключительным способностям им удавалось выходить сухими из воды и ещё и помогать тем, кто оказывался у них на пути.
— Значит, надо понять, куда и как мы направимся, — резюмировал Эдвард, потянувшись.
Ал и Ноа переглянулись. В душе у цыганки всё больше разрасталось беспокойство. Они гонялись за миражами вместе, но у Ноа был ещё и свой, личный мираж, который по-прежнему находился совсем рядом — стоило лишь руку протянуть! — но по-прежнему был недоступен. Сердце Эдварда Элрика было занято чаяниями по спасению мира и немного — голубоглазой девчонкой-механиком, оставшейся в его родном мире. И он, и цыганка, однолюбы по природе своей, так и остались погружёнными в слепую нереализованную привязанность. Впрочем, не только они двое делили эту скорбную чашу: Альфонс Элрик — мужчина, лишённый тела в детстве и обретший его вновь, так и не прошедший столь необходимые этапы взросления, оставшийся в чём-то наивным идеалистом — тоже по-прежнему вглядывался в бездонные глаза цыганки, вокруг которых, теперь уже навсегда, залегла сеть морщинок, искал в них хоть какой-то намёк, ответ на его всё ещё несмелые чувства — но тщетно. Все они отгоняли от себя эти невесёлые мысли, порой испытывая жгучий стыд за то, что смеют думать о себе в то время, как миру сначала угрожала чудовищная опасность, а после его раздирала стальными когтями жесточайшая война. В такие минуты на всю троицу накатывала такая беспросветная тоска, что впору было опустить руки и протяжно, по-животному взвыть. А всякое их поражение, всякое нахождение пустышки вместо искомого только усугубляло сложившуюся ситуацию. Они были друг другу поддержкой и отдушиной — и в то же время проклятием.
В этот раз троице не повезло: им удалось добраться до Сероцка и попасть прямо в зону боевых действий. Пробираясь гулкой стылой сентябрьской ночью мимо советских укреплений, они уже успели проклясть на чём свет стоит собственный самонадеянный план.
— Стій, стріляти буду! — дюжий мужик в папахе и с лихо закрученными усами наставил на них трёхлинейку.
Эдвард выругался под нос, поднимая руки. Его примеру последовали и остальные.
— У-у-уу, ти ба, говорить щось по-німецьки, — бухтел себе под нос часовой, подталкивая Ала, шедшего последним, в спину. — Ось нехай командірша і розбирається, хто ви і навіщо до нас на голови звалилися. Не моя це справа.
Их затолкали в брезентовую палатку, в которой остро пахло спиртным духом и чем-то ещё, обыскали и накрепко связали руки.
— Що це? — нахмурившись, вопросила вошедшая в палатку женщина — три звездочки да два просвета на погонах, — всматриваясь сонным, но цепким взглядом в свалившихся ей на голову посередь ночи нежданных гостей.
Сердце Эдварда пропустило удар, Альфонс шумно выдохнул. Перед ними стояла точная копия Оливии Милы Армстронг, только волосы её толстыми косами-змеями ниспадали на плечи да форма была не синей. Зато на поясе красовался неизменный немного изогнутый меч.
— Не знаю, — оправдывался часовой, пожимая плечами, — йшли тут вночі, говорять по-німецьки.
— Шпигуни, значить, — нахмурилась командир.
Эд застонал — он помнил, чего стоило в своё время доказать этой женщине, что они не шпионы. И если двойник несговорчивой генерал-лейтенанта обладал таким же характером, то тут им, скорее всего, придётся ещё горше. Благо за время путешествий они поднаторели в языках и худо-бедно понимали, что именно им говорилось. Однако же на то, чтобы развёрнуто объяснить, кто они такие и что забыли здесь посреди ночи, ни знаний русского, ни, тем более, украинского никому из них недоставало.
— Пожалуйста простить, — учтиво начал Ал, — мы не есть… шпионы. Мы есть… учёный. Мы искать оружие. Мир не пришёл… — он судорожно вспоминал, как русские характеризовали крайнюю степень безысходности, столь ёмко обозначаемую немцами как «капут», — пиздец.
Часовой сдавленно хихикнул в усы, с опаской оглядываясь на командира — она славилась крутым нравом и строгостью ко всем: как к своим, так
и к чужим.
