Отстегнув наручники, Ганс с трудом перевернул на стуле обмякший труп и стянул с него арестантские штаны. Замерший в неестественной позе Цукер взирал безжизненными глазами, залитыми кровью, на грязный пол в бурых разводах и был абсолютно сговорчив. Сглотнув слюну, Метцгер выпростал из форменных брюк эрегированный член и принялся пристраиваться к ещё совершенно теплому телу. Ганс был настолько поглощен самим фактом доступа к столь недозволенному и от того ещё более желанному запретному плоду, что его не смутили ни моча, ни фекалии. Тем более, что расслабленный сфинктер способствовал достаточно легкому проникновению внутрь, хотя испачкать руки всё же пришлось. Метцгер не удержался от сладострастных стонов, осознавая, что, пожалуй, лучшего в его жизни с ним ещё не происходило.
Метцгер настолько увлёкся процессом, что не обращал ни малейшего внимания на скрип стула, с трудом выдерживавшего не только податливого мертвеца, но и его яростные движения. Гансу было настолько хорошо, что не смутила его и скрипнувшая дверь.
Зольф не мог поверить своим глазам. Открывшаяся ему картина была настолько омерзительна и тошнотворна, что он даже отшатнулся, зажав рот рукой, борясь с пытающимся вывернуться наизнанку желудком.
— Штурмбаннфюрер?.. — Ганс попытался спешно встать, путаясь в спущенных брюках и прикрывая руками измазанный дерьмом член.
Первым желанием Кимбли было захлопнуть чёртову дверь и добежать до уборной. Однако прикинув, что на слово при таком серьёзном обвинении могут и не поверить, он пересилил себя и, вытащив табельное, приказал:
— Руки за голову!
Штаны, которые Метцгер неловко попытался всё же натянуть одной рукой, тут же рухнули к сапогам, обнажив основную улику.
— На выход, быстро! — он махнул пистолетом.
Ганс задрожал. Если этот подонок выставит его в таком виде перед начальством и другими сотрудниками — ему конец!
— Штурмбанн…
— Заткнись, говна кусок, — скривился Кимбли. — И быстро на выход, или я пристрелю тебя, как бешеного пса. А ну пошёл! — рявкнул он, борясь с искушением хорошенько пнуть под голый зад семенящего и путающегося в брюках гестаповца.
Он сидел в арестантской робе на ледяной металлической кушетке в залитой холодным светом химической лаборатории. В его голове эхом отдавался издевательский тон Кимблера, просившего, хотя и в весьма ультимативной форме, не отправлять гомосексуалиста-некрофила в газовую камеру, а отдать ему на опыты, а после, если тот останется ещё пригодным, приписать к зондер-команде. Три дня Ганс провёл в мучительном ожидании. И сейчас Метцгеру казалось, что лучше бы сразу на эшафот.
— Встать, — небрежно бросил Зольф, облачённый в белый халат.
В его руках, обтянутых латексными перчатками, блестел шприц.
— Штаны спустить, — на лице химика блуждала улыбка маньяка. — Вам же не привыкать. Задом можете не поворачиваться, вы мне совсем не интересны.
Кимбли с выражением крайней брезгливости на лице взял в холодную руку член Ганса, оттянул крайнюю плоть, скептически осматривая объект, прищурился на шприц, пробубнил что-то себе под нос про дозировку и быстрым движением вогнал в головку иглу. Метцгер тихо ойкнул.
— Молчать, — прошипел Кимбли, медленно вводя жидкость в место инъекции. — Свободны. Приступите к обязанностям после обеда. Вас введут в курс дела, это уже не моя работа.
На ватных ногах Ганс покинул неприветливое место. Что за дрянь ему ввёл химик, он мог только догадываться.
На пятничном представлении Энви был в ударе. Где он раздобыл совершенно похабное боа и наряд, которому позавидовала бы любая танцовщица кабаре, никому и в голову не могло прийти, — даже в «канаде»(2) такие вещи встречались довольно редко, — а сам Зайдлиц только загадочно улыбался самой обольстительнейшей из своих улыбок. Присутствовавшая на вечере зондер-команда глотала слюни, эсэсовцы ушли недалеко от них: всё же все они являлись людьми, и никакие человеческие инстинкты были им не чужды.
Кимбли бросал заинтересованные взгляды в сторону сидевшего в задних рядах Метцгера и чему-то загадочно улыбался. Ласт, тщетно пытавшаяся добиться от мужа информации, только качала головой. Конечно, на Метцгера косо смотрел весь персонал Аушвица — после его голозадого дефиле, на которое сбежались посмотреть почти все, его персона обросла слухами и домыслами. Заключенные из зондер-команды дружно вспомнили о ещё нескольких десятках трупов со спермой в задах, контролёры переслушивали записи допросов, проведённых «гомосексуалистом-некрофилом», пытаясь выискать там улики; те, кому приходилось делить с бывшим гестаповцем барак, издевались и плевали в лицо, щедро награждая того пинками и тумаками, от которых он с маниакальным беспокойством оберегал свой пенис. И не звали иначе, как Leichenficker(3). Те, кто поинтеллигентнее, обходились эвфемизмом Leichenbefruchter(4), впрочем, суть от этого не менялась. Казалось, что он никогда не был Гансом Метцгером, казалось, с пелёнок его звали именно так, и суть свою эту он впитал с молоком матери.
