До ближайшего студента была всего пара метров. До нашего транспортника – чуть меньше сотни. В десятках километров от нас сверкала белизной лучей и граней хрупкая снежинка, станция Аристей. От нее до красного карлика, местного тусклого солнца, была уже половина астрономический единицы. Если пара десятков километров еще укладывались в голове, то семьдесят пять миллионов — нет.
А в целых сорока световых годах отсюда, незаметное глазу, светилось Солнце земное.
Шесть-семь гиперпрыжков, ерунда. Несколько часов информационной пропасти. Грузовики, курсирующие между Солнечной системой и Эвридикой делали десяток рейсов в сутки. Огромное, невообразимое расстояние, для прохождения которого даже фотонам требовалось сорок лет, исчезало, теряло свои пугающие размеры в гиперпространстве.
Но Ойкумена на этом заканчивалась. Экспедиции в дальний космос были лишь булавочными уколами изученного посреди бескрайних пространств неизвестности. Не хватало денег, ресурсов, людей. Передо мной и вокруг, везде, по какой оси не иди, какое измерение не выбери, сколько не беги, всюду оставалась бесконечность. Оттуда, из мутной воды бурной речки, из темноты августовской ночи, выглядывали светлячки-звезды. Я стоял к ним лицом, упирался ногами в зелёную планету, слышал в динамиках смех беззаботных студентов, сжимал кулаки – титановый и настоящий – и смотрел вперед.
- Тишина! Заткнулись, иначе связь вырублю, - приказал я, бегло и невнимательно проверяя столбцы информации на стекле шлема. Скафандр каждого студента был оснащен сотней датчиков, показания каждого транслировались мне в режиме реального времени. Стекло ловило движения моего взгляда. Список листался в нужную сторону сам.
Студенты притихли. Только кто-то мычал под нос. Я проверил, из чьего динамика идет звук и спросил:
- Мелкий, тебе отдельное приглашение нужно? Баллы сниму!
- Никак нет, сэр, - спохватился мальчишка. - Извините.
Работа в паре и индивидуальное перемещение в пространстве, как с тросом, так и без него, помощь пострадавшему товарищу и действия в случае отказа маневровых на скафандре – сегодня программа была даже жестче, чем обычно, но никто не думал жаловаться. Когда я вызвался вести занятия в открытом космосе у старшекурсников, то сразу решил, что жалеть никого не стану. Слишком ярко запомнились мои собственные, совсем недавние уроки.
Справившись с заданиями, студенты выстроились в цепочку и поплыли вдоль троса к транспортнику. Их учебные скафандры задорно блестели огоньками, а кислородные баллоны за спиной носили гордую эмблему Аристея – силуэт снежинки-станции рядом с зеленым кругляшом Эвридики.
На станцию мы шли на автопилоте. Я откинул спинку кресла, сложил руки за голову и меланхолично разглядывал космос сквозь прозрачный потолок кабины.
Сегодня мне не повезло со вторым пилотом, но техника безопасности, особенно при работе со студентами, была непреклонна, обязывая сопровождать группу минимум вдвоем. Молчаливый долговязый парень с Марса, он учился вместе со мной, но на пару курсов старше. Я помнил его еще с Академии. Он был одним из тех, кто любил потешаться над маленьким одноруким наглецом, посмевшим без сил, без связей поступить в престижную среднюю школу и претендовать на звание офицера.
На первом курсе Аристея я со смесью удивления и досады понял, что добрых две трети студентов составляют ребята из Академии. Шесть из десяти первокурсников были мне знакомы. Большая часть старших — тоже.
Например, этот молчун с Марса. Высокий рост и большие кулаки — все, чем он мог похвастаться. Правда, после общения с Дылдой, огромным он мне не казался, да и сам я успел сильно прибавить в росте с момента нашей последней встречи. Я был бы рад его не помнить, но даже такую бесполезную личность выкинуть из идеальной памяти не мог.
Он меня узнал. Увидел косу, за которую обзывал в Академии девчонкой.
Мое появление на Аристее его возмутило. Дразнить меня одноруким смысла больше не было, потому он придрался к волосам. В первую же неделю на станции он с дружками перегородил мне дорогу в коридоре, ухмыляясь с явным желанием драки. Он ее получил, но результату остался не рад. Да и мне, если честно, понравилось не особо.
Ему достался перелом руки со смещением. Мне – выговор и суровое предупреждение. Его раздробленное запястье собирали по кусочкам, порванные обломками костей сухожилия и мышцы сшивали вручную. Я сидел под домашним арестом и много думал.
Использование протеза сводило любую драку в избиение. Мастером рукопашного боя я не был, но аргументов против титанового кулака не имелось ни у кого. Рефлексы заставляли меня сперва бить с левой. Разум, даже мутнеющий от злости или близкой опасности, подсказывал выставлять следом правую. И ловить удары противника.
Толстое, толще моей лодыжки запястье хрустнуло давленым тараканом в тисках металлических пальцев. Не пришлось даже вырубать рецепторы, настолько малое потребовалось для этого усилие.
