Как говаривал кто-то из ханов Золотой Орды, есть три главных удовольствия: ездить на мясе, есть мясо и втыкать мясо в мясо.
За неимением диких жеребцов ездил Завадич на элитных автомобилях.
Но с остальным мясом у него было все в порядке.
Он проникал в меня медленно, глядя в глаза, разведя мои колени руками, контролируя каждое движение. Его бедра ударялись о мои в четком и жестком ритме, который он не позволял изменить.
Сейчас было его время. Его власть.
Завораживающая, мощная, безжалостная.
Я могла только…
Ничего я не могла.
Насколько раздвинуты мои ноги — решал Завадич.
В каком темпе он меня трахает — решал Завадич.
Как глубоко он входит, под каким углом, где, как, под какую музыку…
В какой-то момент он произнес вслух:
— Включить Electric Wizard.
Гостиную наполнил густой плотный звук, который сначала показался мне какофонией тяжелых гитарных рифов. Совсем не то, что мне хотелось бы слышать во время секса. Нежного — несмотря ни на что. Будоражаще острого и ошеломительного.
Но сегодня все контролировал Завадич — это и было моим наказанием.
Теряясь в давящих своим весом аккордах, я чуть было совсем не упустила даже малейший шанс получить удовольствие, но…
Чем дальше, тем глубже проникала в меня эта музыка. Голоса гитар отзывались ощутимой вибрацией в костях, монотонный завывающий вокал звучал как заклинание, один и тот же рифф повторялся снова и снова, вгоняя в транс… И отзываясь медленным мощным ритмом, который безупречно держал Филипп, вонзаясь в меня на полную длину, выходя до конца и снова проникая тяжелыми точными ударами.
Мне хотелось хоть какой-то свободы, и я выгнулась ему навстречу, цепляясь пальцами за его одежду, стремясь добраться до обнаженной кожи.
Но он держал между нами дистанцию — и контроль.
Почти до самого конца, пока я не почувствовала, что входить ему стало тяжелее, ритм сломался, Филипп склонился ко мне и подарил свой солнечный поцелуй.
Мои пальцы запутались в его волосах, я прижала его голову к себе, не позволяя отстраниться, и он содрогнулся, кончая с низким стоном.
— Ч-ч-ч-черт… — выдохнул он полушепотом, обрушиваясь на меня всем весом и закрывая глаза. — Минуту. Дай мне минуту.
Несколько шумных рваных вдохов я никак не могла сообразить, к чему ему эта минута. Пока он не вышел из меня и не опустился ниже, накрывая меня губами между ног.
В этом он был непристойно, божественно хорош.
Настолько, что через пару мгновений я уже не слышала никакой музыке за шумом в ушах, не видела ничего, кроме ярких вспышек перед глазами, и совершенно не контролировала ни свое тело, ни свой голос.
Кажется, я орала. Кажется, вцепилась в волосы Филиппа так сильно, что едва не оставила его лысым. Кажется, чуть не вынудила его задохнуться, прижимая его голову сильнее, еще сильнее, ни в коем случае не отстраняйся!
А потом лежала звездой, бесстыдно раскинув руки и ноги, и даже не думала о том, достаточно ли я привлекательно выгляжу в этот момент. Мое тело дергали электрические разряды удовольствия, острые и сильные, как настоящий ток.
В какой момент утихла музыка, я не заметила. Пришла в себя, только когда обнаженное мужское тело прижалось ко мне — и это было последней каплей, не хватавшей до абсолютного блаженства, в которое я погрузилась, закутавшись в объятия Филиппа.
В который уже раз я подумала, что не он должен платить, а женщины — доплачивать за такой обалденный секс. Как вообще они умудрялись разойтись с ним после такого?
— Что ты делал, если они в тебя все-таки влюблялись?.. — проговорила я в уютную ямку на его плече, где кожа волшебно пахла мужским горячим потом.
Хотелось вонзить в нее зубы, втянуть в себя этот запах, этот вкус — пряный и острый.
Но я держалась. Пока держалась.
— Кто?.. — сонно и без всякого удивления переспросил Филипп.
Его рука лежала у меня на животе — тяжелая и горячая, и это ощущалось как самая правильная вещь в мире.
— Девочки эти твои… которых ты покупал, сходя с самолета. Ты же та-а-а-ак хорош… Сложно не влюбиться.
Упс. Кажется, я сказала чересчур много.
Но он этого не заметил, разморенный и сытый хищник.
— Такого не бывало.
— Серьезно? Не верю! — я перевернулась на живот и уткнулась подбородком в сложенные у него на груди руки. Его ладонь переместилась на мою попу и слегка сжала ее. — Никто не признавался тебе в любви? Не спрашивали, когда ты сделаешь предложение? Не пытались залететь обманом?
— А… — густые ресницы, спрятавшие блеск стали в своей тени, дрогнули. — Да. Иногда пытались изменить условия.
— И что, и что? — мне было ужасно любопытно. Немного мучительно и едко, но все интерес был слишком силен, чтобы остановиться. — На этом ты разрывал сделку?
— Нет.
— В смысле — нет? Тебе признавались в любви, а ты…
— Я предлагал больше денег.
— За что?!
— За отсутствие любви.
— Соглашались? — с уже слегка болезненным любопытством спросила я.
— Да.
Ответ был короткий и сухой.
Но пока Филипп не отказывался говорить на эту тему, я продолжала. Он мальчик взрослый — если ему что-то не нравится, пусть скажет.
— Ты считал это признаком меркантильности, да?
— Нет. Я считал это признаком разумности.