– Так или иначе, они оставили ему все, даже дом. Он был искренне удивлен, но еще
больше изумился, когда увидел его… И понял, что они переехали.
Эван шарил взглядом по кампусу, печалясь за друга.
– Они не потрудились сказать ему, что продали дом, в котором он вырос. Что
переехали на другой конец города. А затем… Он обнаружил, что они вышвырнули все его
вещи. То есть вообще все. В этом доме не было ни следа его присутствия, даже ни одной его
фотографии. Наверное, поэтому он тоже вышвырнул их пожитки.
Я задохнулась: вот почему дом Келлана был так беден и гол, когда мы туда въехали.
Дело было не в том, что он не заботился о его обустройстве – а он не заботился. Оно
заключалось в том, что он унаследовал совершенно чужой дом, а потому из ярости, или из
мести, или из их сочетания выбросил все, что напоминало ему о родителях, до последнего
предмета. Он вычеркнул их из своей жизни. На самом деле он вычеркнул из нее всякую
жизнь, и так оставалось, пока не появилась я и не сразила его. Моя душа изнемогала от
сочувствия к нему, его непрекращавшаяся боль отзывалась во мне тяжелыми сердечными
ударами.
Эван в очередной раз шмыгнул носом. По моей щеке скатилась новая слеза. Я была
слишком потрясена его откровениями, чтобы утереться.
– Они были отпетыми сволочами, но их смерть все равно стала для него ударом. Он
пришел в полный раздрай и рассказал мне, как они с ним обращались. Некоторые его
истории… – Эван прикрыл глаза и покачал головой, слегка содрогнувшись.
Я тоже закрыла глаза, припоминая мои разговоры с Келланом о его детстве. Он
никогда не расписывал в деталях, что делал с ним отец. По лицу Эвана я поняла, что он
узнал нечто действительно страшное и был всерьез потрясен. Я была рада не знать
подробностей и в то же время сгорала от любопытства.
Когда Эван вновь посмотрел на меня, его глаза полнились состраданием к другу.
– Не скажешь, что он вырос в любви. Наверное, поэтому он трахался направо и
налево. Я знаю, это прозвучит странно, но… Он всегда держался с женщинами немного
необычно. – Эван сдвинул брови: сам того не зная, он правильно оценил своего товарища. –
Он не муфлон вроде Гриффина. Он сходился с ними чуть ли не с надрывом. Как будто
отчаянно хотел полюбить и просто не знал как.
Эван повел плечами и рассмеялся.
– Дико звучит, я понимаю. Я не психолог. Но мне все же кажется, что он разглядел в
тебе что-то, вот и рискнул. Думаю, ты понимаешь, что ты значила для него. – Он положил
руку мне на плечо. – Точнее,
Стараясь не расплакаться, я прикрыла рот рукой. Я была уверена, что Эван не все знал
о детстве Келлана, но понимал намного больше, чем, очевидно, считал тот. Эван грустно
улыбнулся моей реакции:
– Я не пытаюсь сделать тебе больно. Наверное, я просто хотел, чтобы ты знала: он все
еще думает о тебе.
Мы простились, и он ушел. По моим щекам вовсю струились слезы. Я не могла
сказать Эвану, что, пусть я и знала, что в какой-то момент и вправду что-то значила для
Келлана и тот, может быть, действительно обо мне думал, из-за промаха Мэтта мне было
известно и то, что Келлан ладился к другим. Мне нравилось думать, что он принуждал себя к
этому, но у Келлана было полное право освободиться от меня. Я нанесла ему ужасную рану.
Но Эван не должен был знать. Об этой части жизни Келлана я не хотела говорить ни с кем.
И пусть я скучала по моим «Чудилам», меня отчасти радовало, что мы встречаемся
редко. Это было слишком болезненно. И разумеется, тот, кого я действительно хотела
видеть, скрылся в тени… И я не тревожила его, хотя меня это в известном смысле убивало.
Глава 26
Любовь и одиночество
Наступил март, и воздух еще был тронут зимним морозом, но уже повеяло
возрождением. Университетские вишни стояли в полном наряде, и во дворе воцарилось
буйство розового, всякий раз облегчавшее тяжелую ношу, лежавшую у меня на сердце.
Зима выдалась непростой. Одиночество не могло меня радовать, а его в последнее
время хватало с избытком. Сестра моя порхала там и тут, быстро влившись в компанию
красивых девиц из «Хутерс». Я слышала, что они должны были попасть в фирменный
календарь на следующий год.
Дженни время от времени пыталась меня вытащить, но мы работали в разные смены,
и нам было очень трудно подыскать вечер, когда у обеих был бы выходной, а я не готовилась
бы к семинарам. Нам удавалось сбегать в кино или выпить кофе перед ее сменой, однако
реже, чем мне того хотелось.
Я была занята в университете и занята на работе, много времени уходило даже на
общение с Денни. Мы жили в разных часовых поясах, и выражение «телефонные кошки-
мышки»[30] наполнилось для нас новым смыслом. Но сердце мое не могло быть достаточно
занятым, чтобы не тосковать по Келлану. Это было попросту невозможно.
Может, я и устроила себе трехмесячное восстановление после нашего самочинного
