— Бывает… А чувак с каталкой больной! Они там, в приемном, все больные!
— Не все… Не может быть, чтобы все… Это он специально так… Чтобы не свихнуться… Так страшно…
— Ненавижу таких больных чуваков! Их самих надо лечить, блин!
— …Так страшно…
— Да бывает и пострашнее!
По проспекту гуляют парочки.
За стенами больницы все настолько другое, что с трудом верится. Хорошо, что существует другая жизнь, надо как-то найти кратчайший путь и вернуться в нее.
— А знаешь, я так долго привыкала к тому, что проспект теперь называется Скорины, а не Ленина. А сейчас нравится.
— А с чего это ты долго привыкала? Вы ж еще совсем мелкие были, когда его переименовали!
— Ну и что! Я все отлично помню!
Переезд на Партизанский открыт, не нужно пропускать бесконечный поезд.
— А как себя чувствует Илона? Как малыш? Скоро уже?
— Слушай, не надо, а?
— Хорошо…
Сергей нахмурился, потом закурил, вынув огонь откуда-то из тела машины. На секунду заалела раскаленная дыра, потом Сергей вставил прикуриватель обратно.
— Я собираюсь развестись.
— Развестись?! Почему?
— Мы очень разные. Она живет своей жизнью, я — своей.
— А ребенок?
— А ребенка пока нет.
— Но ведь будет!
— Ну, будет! И что ж теперь? Все перечеркивать? Илона — девочка самостоятельная, состоятельная, ей только ребенка для полного счастья и не хватает.
— А… а кто тогда писал в твоем пейджере «целую»?
— Ну, не Илона! — Сергей довольно улыбнулся. — Так, девочка одна, холостяцкое утешение… Дурочка, но стройненькая, ласковая блондиночка, живет рядом со спортзалом — все удобства. Что еще надо для здорового тела?
Вот он как… Странно, но мысль об этой стройненькой ласковой довольно неприятна. Надо ее гнать, и без того хватает поводов.
— А ты разве не хочешь детей?
— Не знаю. Пока я больше хочу, чтобы отменили подоходный налог.
Уже приехали. Лена посидела минуту, думая, что сказать.
— Мне тридцать лет, — неожиданно сообщил Сергей. — И я уже умею разбираться в девушках. Второй раз на Илоне я бы не женился… Привет кошке. Звони, если что…
— Сергей!
— Ну?
— А что за подлость? Что за подлость была в спортзале? Я и так спать не смогу, буду думать о маме. Не заставляй меня еще и об этой таинственной гадости думать!
Сергей засмеялся.
— Да ничего там такого страшного нет! Ну, просто не сможешь ходить недельку после такой интенсивной первой тренировки, вот и все! Посиди часок в горячей ванне, станет легче. Ладно, я поехал. Пока.
В растерянной квартире по смятым коврикам бродила одинокая Мурка и отчаянно орала. Первым делом Лена кое-как прибралась, потом открыла кран в ванной, чтобы набиралась горячая. Потом взяла трубку, чтобы позвонить Сергею и поблагодарить. Но позвонила Костику и рассказала о маме.
После выступления Наташа пулей полетела в рабочую зону, отыскала комок своей одежды, с солдатской скоростью ее натянула, придерживая рукой чудесную сотенную бумажку в кармане.
— Эй, красавица! Притормози!
Гарик. Наташа пригнулась, чтобы проскользнуть сбоку и под его локтем.
— Погодь! Дай выразить благодарность!
— Не надо!
— Еще как надо! Шеф писает кипятком! Требует свидания. Хочу тебе сказать, что шеф у нас — очень завидный кавалер. Соглашайся, обеспечишь себя на пару лет вперед!
Наташа посмотрела на часы в холле. Одиннадцать.
— Мне пора, пусти.
— Да я не держу!.. Э, так а ты что, даже про завтрашнее утро меня не спросишь?
— Мне ничего не надо.
— Вот, блин, принципиальные девушки пошли! Как тебя зовут хоть?
— Никак.
Она выбежала на служебную лестницу, скатилась вниз, потом припустила на полной скорости темными дворами к метро. Ее, наконец, отпустило, можно было подумать и ужаснуться. Тому, насколько пусто стало под ребрами и какой жгучей смесью стыда и страха заполняется это пространство.
Она не помнила, как ехала, хотя помнила, что старательно прятала глаза. Не помнила, где и на что пересаживалась. Надо было быстрее добраться до дома, отдать матери сотню, потом лечь под душ и утонуть. А другого исхода быть не может, когда девяносто процентов кожи поражены отпечатками пальцев сладострастного Шефа.
— Наташа!
И опять пришлось шарахнуться! Ну, сколько это может продолжаться?
— Извини, я без предупреждения!
Она бросилась бежать, но ее догнали, схватили, обняли, подняли на руки.
— Отпусти! — орала Наташа, отбиваясь каждой вакуолью. — Отпустиии!
— Да не кричи так! Это же я! Я!
— Отпууустиии!
Наконец ее оставили в покое. Наташа отскочила, выставила вперед ладони, прикрываясь от удара.
— Да это же я! Яковлев! Яковлев, слышишь?
Высокий, крупный мужик, лица не видно, сплошные тени от листвы под тусклым фонарем.
— Отстань от меня! Слышишь? Не смей подходить! Только шаг сделай!
— Да я стою, видишь? Стою на месте! Успокойся!
Наташа оглянулась: нет ли кого? Конечно, нет. Когда надо — никого не бывает.
— Отвали, понял? Отвали! Сейчас так орать буду!
— Да я…
— Иди отсюда! Уходи! Я буду смотреть! Если только двинешься в мою сторону — закричу, слышишь?
— Слышу.
Он весь обмяк, осунулся. Разочарован — не то слово. Убит. Но Наташа была в таком пике, на такой нервной ноте, что не могла и не хотела различать нюансы чужой печали.
