С затравленным взглядом, осунувшийся, неузнаваемо изменившийся, но тем не менее вне всякого сомнения это был он — беглый подмастерье.
— Я, — признался эфиоп.
Мамай подозрительно осмотрел домашние тапочки эфиопа, вязаные носки, не новый байковый халат и спросил шепотом:
— Ты что здесь делаешь, скотина?
— В туалете… быль.
— Больше месяца? Ты что, издеваешься? Ты хочешь убедить меня в том, что пока я, твой лучший друг, недосыпал ночами, пока твой папа убивался по тебе в припадках, пока твои соратники места себе не находили, ты, козья морда, отсиживался здесь? В бабской казарме! Нет, этого не может быть! Потому что если это так, то я тебя задушу.
— Спаси меня, Потап, — жалобно заныл Тамасген.
— Сначала я тебя задушу.
— Я тебе все объясню.
— Ладно, — сказал Мамай, немного остыв, — но если ты мне объяснишь не все…
Чекист огляделся вокруг в поисках какого-нибудь тупого тяжелого предмета, но не нашел ничего подходящего.
Впрочем, ничего подобного и не понадобилось — Гена объяснил все.
Они уединились в маленькой каморке, где хранились швабры, ведра, веники и прочий инвентарь. Сбивчиво, задыхаясь от волнения, эфиоп начал исповедоваться.
