Не сомкнул глаз в эту ночь и Сидорчук. Он не мучился, не думал и не стеснялся. Он писал. Жизнеописание Игната Фомича заняло восемь с половиной страниц, где каждая строчка характеризовала его как яркого деятеля культуры и искусства. Лишь когда стало светать и окна побледнели, козякинский самородок отложил ручку и с сожалением посмотрел на свой труд. Он чуял, что после редакции товарища Мамая от славной биографии останется в лучшем случае десять строк.
Афанасий Ольгович бодрствовал без всякой причины. Ему просто не хотелось спать. Сложив на груди руки, будто покойник, он лежал в холодной постели, смотрел в темноту и слушал песни и пьяные вопли, доносящиеся со двора баптиста.
Высоко в небе над Козяками горела звезда. Несколько ниже, но тоже высоко, поздней ночью светилось только одно окно. Это было окно детской комнаты квартиры № 96.
Бригадир и подмастерье находились на одиннадцать этажей выше своих соратников, и, возможно, от этого мысли их были более возвышенными. Друзья мечтали. Впрочем, хотя они и выбрали наиболее удобные для этого позы, мечтанием их занятие можно было назвать весьма условно. Потап не принадлежал к числу людей, которые грезят чем-то абстрактным и недосягаемым. Напротив, он думал о событиях вполне реальных, но эти реальные события обещали быть настолько грандиозными, что их приближение все сильнее волновало Потапа и отбирало сон.
Чекист смотрел на свои торчащие из-под одеяла ноги, шевелил пальцами и, попутно отмечая, насколько недоразвиты пальцы ног в сравнении с пальцами рук, рассуждал вслух:
— На этот раз промашки я не допущу… Нет, не допущу. Я обеспечу себе большинство в местном парламенте и на первой же сессии поставлю вопрос о реставрации памятника. Если еще и удастся подкупить часть депутатов, то нетрудно догадаться, в чью пользу вопрос будет решен… Тут уже никакая лебедка мне не помешает. Главное, чтобы денег хватило… Брэйтэр опять начнет упрямиться… — Гена, завтра пойдешь со мной. Поприсутствуешь там в качестве пугала. По-моему, они что-то начинают подозревать. Слышь?
Но эфиоп не слышал. Судя по его рассеянному взгляду и глупой улыбке, он мечтал о чем-то личном. Увлекшись своими мыслями, африканец также двигал пальцами ног, затейливо их сплетая и расплетая. Его пальцы оказались гораздо более гибкими, чем у Мамая.
— А дулю скрутить можешь? — невольно спросил Потап, понаблюдав за манипуляциями около минуты.
Тамасген вновь не ответил, из чего следовало, что грезы его носили несколько предосудительный характер.
