Баптист выступал в столовой завода железобетонных конструкций, в самый разгар обеда. Рабочие кушали пшенку, сосредоточенно глядя в свои тарелки. Но те, кто покончил с кашей и запивал ее компотом, слушали объявившегося агитатора с немалым любопытством.
— Братья и сестры! — говорил Коняка осипшим от волнения голосом. — Наш район — это отмирающий динозавр с маленькой головой, огромной, неповоротливой тушей и рахитическими ножками…
— Дамы и господа! — ораторствовал в это же время Куксов. — Наш район — это отмирающий динозавр с маленькой головой…
Свою программу монархист оглашал в помещении ЖЭКа № 4, где собралось десятка два старух из прилегающих домов.
— …Туша — это раздутый чиновничий аппарат!
— А хилые ножки… — голосил Пиптик, стоя перед работницами хлебозавода, — хилые ножки — это мы с вами!
Работницы сдержанно смеялись.
— …Разрешить кризис можем только мы, "зеленые", то есть защитники флоры и фауны! — распинался балетмейстер, перейдя на фальцет. — Я, как представитель "зеленых", то есть защитников флоры и фауны…
Розовощекие работницы уже не стесняясь обсуждали импульсивного кандидата и смеялись все свободнее…
Эти и многие другие подробности сообщила чекисту сексот Кислыха, способная, как известно, присутствовать в нескольких местах одновременно. Мамай остался вполне доволен поступившей оперативной информацией и честно выдал осведомительнице причитающийся гонорар.
События разворачивались согласно плану. Не было только никаких сведений о Цапе.
К вечеру кaндидаты стали возвращаться. Отпустив эфиопа на побывку к невесте, Мамай сам встречал соратников. Каждого вошедшего он усаживал рядом с собой, по-дружески угощал чаем и внимательно слушал отчет. Изредка Потап останавливал коллегу и дополнял его рассказ какой-нибудь деталью, приводя рассказчика в большое замешательство.
Последним в контору вернулся Мирон Мироныч. Он был слегка пьян и внутренне чему-то очень рад.
Председатель пересчитал свое войско и с неудовольствием обнаружил, что одного не хватает.
— Где Цап? — спросил он строго.
Выдержав эффектную паузу, баптист с трудом возвел к небу окосевшие глаза и старательно проговорил:
— Преставился грешник.
— Что сделал? — не понял Потап.
— Преставился. Пришибло его.
— Как?!
— Насмерть, — констатировал Коняка, рубанув ладонью воздух.
— Он что… умер? — шепотом спросил председатель.
— Сначала еще живой был, но к этому часу… Мирон Мироныч присмотрелся к часам, — должен был уж помереть.
В "Реставраторе" установилась гробовая тишина.
