Так вот. Дошло дело до туалета. Решив сходить по-большому, я направился в сторону двора, указанную мне утром. Но ровным счетом ничего там не нашел, кроме вскопанной местами земли. Под нехитрым навесиком виднелась стопка изорванных газет, наколотая на большущий торчащий гвоздь. По наличию столь необходимой для такого «грязного дела» бумаги я понял, что это и есть туалет. А для того чтобы сходить по-большому, действительно нужна лопата. Другого выхода, кроме как за ней вернуться и сделать все, как принято тут, у меня не было. Хоть место было и укромное, и не просматривалось ни с какой из сторон, процедура показалась мне очень унизительной. С одной стороны, моменты справлять нужду вызывают потребность закрыться в как можно меньшее помещение, спрятаться от всего мира и остаться только наедине с собой. А с другой стороны, уже будучи наедине, не видеть и даже не представлять, что за безобразие творится там, внизу, на другом конце себя. Здесь же окружающий тебя мир оставался большим, да и, ко всему прочему, когда закапываешь добро в землю, было видно, что именно ещё недавно было частью своего так горячо любимого организма.
В любом случае, дело было сделано, и лопата вернулась на свое законное место у входа в дом. Только волна смущения и негодования накрыла меня с головой и породила кучу мыслей. Первым делом подумалось, что людям совершенно ничего не известно о традициях столь тайного процесса в разных странах. К примеру, как ходят в туалет эскимосы, живущие в юртах и чумах, или африканские племена, или амазонские? Что используют они в качестве бумаги: снег, верблюжью колючку и листик бархатного банана? Зарывают ли продукты своей жизнедеятельности или оставляют как доказательство здоровья своего пищеварительного тракта для соплеменников? На эти вопросы вряд ли можно найти ответ в энциклопедиях или интернете, потому как о таких вещах все молчат, и единственный способ узнать – это приехать и на месте убедиться по собственному опыту.
И теперь я приобщился к местной туалетной традиции, и мне она совсем не понравилась. Теперь я понимал, почему там, под мостом, когда я прятал свой паспорт с деньгами на обратный путь, было до неприличия грязно. Виновата во всём традиция, местная особенность не иметь туалета, а использовать под него любое укромное пространство вокруг. Интересно, как этот процесс происходит в соседских, более цивилизованных дворах, ведь, судя по облизанной вилке, Кирилыч особо не отличался хорошими манерами. У толковых хозяев с чистыми ухоженными двориками, наверное, насыпана большая песочница, наподобие лотка для котов. Деткам, как только они вылезут из подгузника, дарят маленькие лопаточки в ромашки: девочкам – розовую, мальчикам – голубенькую. По мере роста детей лопатки, как велосипеды, меняют на большие, экономные семьи – покупают лопаты на вырост. А у эстетов в их песочницах, наверное, всё как в японском водном саду. То тут, то там лежат каменные валуны, на которых посажены бонсаи, и сходив на песочек, они грабельками вокруг какашечек очерчивают линии волн8. Потрясающе нестандартно! Странно, что современное искусство не проработало такое совершенно новое направление. В любом случае, меня пугала мысль о том, что надуманное мной – правда, и я с нетерпением стал ждать Кирилыча, чтобы детально всё у него разузнать.
Он вернулся ближе к вечеру в сопровождении уже известных мне собак и коз, на тележке волочил два небольших бревнышка и веревки. Я сразу с облегчением понял, что говоря о козочках, он имел в виду именно коз. Группа животных состояла из двух коз, трех уже почти взрослых козлят и очень крупного козла с закрученными больше чем на целый оборот рогами. Они где-то паслись весь день, привязанные шнурками, что едут на тележке, а сейчас возвращаются в свою пустующую часть сарая.
– Вот мои кормилицы, – с доброй улыбкой сказал Кирилыч, показывая на коз. – Машка и Дашка. – Потом что-то очень громко рявкнул на своем языке, подгоняя стадо, и продолжил меня знакомить:
– А это Яшка, их, так сказать, кобель.
– Понятно, а те трое – как их зовут? – поинтересовался я о козлятах.
– У них имен нет, мы их режем до зима, – спокойно ответил Кирилыч, и так же спокойно добавил: – Может, Дашка тоже зарежем, а одна молодая оставлю. Еще решаю.
Он ласково обратился к одной из коз на своем языке, как я понял, к Дашке, и в чем-то там ее упрекнул.
