– Я не знал, куда еду, взял билет на первый пригородный поезд, и всё.
– Ну и дела, вот же везение! Из всех нормальных поездов влезть именно в ковбойский. Его специально пустили в таком виде в ту сторону, где много всякой неблагополучной нечисти живет. Они нормальные поезда на свои нужды разбирают, потому им и выделили списанные каркасы купейных вагонов.
– А остальные поезда у вас что, нормальные?
– Да нормальные они. Ну грязь, конечно, мягкие сиденья всякая шантрапа режет, в туалетах нагажено, но в общем – неплохие. Только ближайшая железнодорожная ветка далеко, тебе на автобусе нужно ехать. Каждый день после обеда он через нашу деревню проезжает.
– Тогда сегодня и поеду, состояние десны ухудшается, и, по-моему, щеку нагоняет. Только вот что же ты скажешь полицейскому?
– Ничего, разберемся. Скажу, что осложнение с зубом, поехал домой. Если тебя здесь не будет, ему меньше мороки.
На этом и сошлись. Я сходил к соседке постричься. С удивлением узнал, что обстановка, в которой я провел зиму, не норма здешней жизни, а скорее – существенное от нее отклонение. За соседским забором было чисто, ровно и аккуратно. И хоть стригли меня в прихожей, я все же успел подметить, что и ванная, и туалет в соседском доме имеются, и вроде бы горячая вода есть.
– У вас дома горячая вода? – не удержавшись, спросил я хозяйку.
– Да, в прошлом году продали кабанчика и купили специальный котел греть воду на дровах, – сказала она с гордостью, деловито щелкая ножницами. – Правда, только сливной ямы теперь не хватает, муж там что-то делает с полями фильтрации.
Второй части сказанного я особо не понял, это было что-то связанное с подземными коммуникациями. Но я понял одно. У опрятной, как и все её владения, хозяйки было всё по-правильному. Такое же, практически автономное хозяйство, как у Кирилыча, но только цивилизованное.
– А у Кирилыча вода только во дворе и с краном глубоко под землей, – пожаловался я.
– Кран под землей, чтобы трубы зимой льдом не разорвало, тут все верно сделано. А так, то чудной он, твой дядька. И без бабы ему сложно, вот и живет полудикий.
– Наверное, так и есть, – подтвердил я, наслаждаясь простотой решения с замерзанием труб, и мы продолжили стрижку.
Вернувшись назад, я захотел уточнить маленькую нестыковку в моих познаниях.
– Слушай, Кирилыч, если тебя звать Кирилл, фамилия твоя Саргов, то почему ты представился как Савович?
– Савович – это мое отчество.
– Типа второе имя?
– Нет, отчество. Савой звали моего отца, значит я Кирилл Савович Саргов.
На их манер меня звали Петр Свенович Мергель, а моя сестра, наверное, Ребекка Терезовна Мергель. Забавно, но нужно было уточнить связь дочки с матерью.
– А девочкам, кроме имени и фамилии, дается ещё и материнство?
– Какое ещё материнство? – теперь удивился уже он.
– Ну, имя по матери.
– Да нет же, ну ты, Филька, и глупый, хоть и умник! У девочек тоже отчество.
– Понятно.
Нет, моя сестричка Бекки была тоже Свеновной. Зачем это нужно, не совсем понятно. Но в их именах хоть не вся родословная, и то хорошо.
Кирилыч собрал мне в дорогу кое-какие продукты, я оставил ему пару фантиков своей валюты в качестве неприкосновенного запаса. Также за ненадобностью остались у него купленные мной уже здесь теплые зимние вещи, и в той же одежде, в которой меня подобрали осенью, я двинулся в путь. Обменялись перед автобусом крепким мужским рукопожатием, и наши дальнейшие пути с этим безумно интересным человеком разошлись. Дверь закрылась, и автобус, постоянно притормаживая и объезжая ямы, повез меня к моему паспорту и спасительной медицине.
Я, как будто прощаясь в уме с Кирилычем, ещё немного о нем подумал. Как в его светлом уме сочетаются детское восприятие мира и чудаковатая изобретательность с твердостью позиций и верой в то, что есть правильным. И самое обидное в том, что вся окружающая его обстановка была больна. А он, единственно здоровый и красиво завершенный человек, был отторгнут системой на окраину мира, превращен в чудаковатого старца. Возможно, в другом месте и в другое время более образованное и толерантное общество закрыло бы глаза на его маленькие причуды и получило бы гениального ученого или изобретателя. А он бы в ответ принес много пользы. Но, увы, уже гаснущий потенциал постепенно растрачивался рытьем подземных ходов и построением из подручного хлама всяких полезных в быту штуковин. Такие люди, как Кирилыч – это маркеры общества, дремлющие потенциалы, проявляющие себя, только если последнее созрело для их триумфа.
