Означает ли наличие заместителя, что человек всегда обманывает, всегда играет роль? И одно ли это и то же: обманывать и играть роль? В романе «Театр», с которого мы начали наше повествование о других, сын актрисы Джулии Ламберт, Роберт, говорит, что боится без стука войти в комнату матери, потому что опасается никого там не застать: матери, растворенный в многочисленных двойниках, не существует в качестве субъекта вне своих ролей, образов и репрезентаций[140]. Тем не менее, рассуждая о способах репрезентации субъекта и о способах репрезентации бытия в языке, мы можем выделить два способа репрезентации: метафору и метонимию. В метафоре между значением и знаком, референтом и репрезентантом, означаемым и означающим, имеет место поэтическая дистанция, зеркало, образ, отражение, интепретант. Это – всегда спектакль. Он имеет классическую триадическую структуру знака по Ч. Пирсу: референт (Реальное), интепретант (Воображаемое), репрезентант (Символическое)[141]. Между реальностью референции и репрезентацией референта существует спасительный зазор в виде постановки, художественного вымысла, Воображаемого. Метафора – это правдивая ложь: она использует вымышленный сюжет, через который говорит сущностную правду о глубинных тайнах бытия. В психоанализе метафора называется «симптом»: одно явление, указующее на другое, Воображаемое, указующее на Реальное, шов, указающий на рану, закрытый шов, шитый «белыми нитками». Занимается симптомами клинический психоанализ. Примером симптома может послужить история, например, о том, как один человек убил или хотел убить другого человека, и тот, наконец, был убит. Подозреваемый лжет судьям, говоря, что в момент смерти жертвы был далеко, хотя это не так (точнее, это не имеет значения: он лжёт, скрывая свое желание убийства, попадающее под нравственное табу). Ложь подается неуверенно, с неловкими сбоями и оговорками в речи, которые указывают на симптом. Ложь свидетельствует о желании подозреваемого скрыть за воображаемой историей свои реальные действие или мотив.
Метонимия предполагает структурализацию самой действительности при помощи реально-символического языка архетипов. Метонимия организует травматическую реальность в постановку, используя подлинные элементы быта и превращая их в реалити-шоу. Это – всегда перформанс на живых фактах, род постдокументальной действительности (постдок). Постдок препарирует бытие. Метонимия – это лживая правда: она использует документальные события для их искажения и фальсификации. Образуется нечто вроде гиперреализма, но этот гиперреализм – симулятивен.
В психоанализе метонимия называется «фантазм»: явление, указующее исключительно на самое себя, – открытый шов. На метонимиях построено почти всё современное искусство, где не следует искать подтекстов, не следует вскрывать означающее, выявляя за ним некие тайны скрытого означаемого: спасительной прослойки метафоры нет, всё лежит на поверхности, всё – открыто и доступно, всё – так и есть, как в знаменитом психоаналитическом примере о поведении дурака, относительно которого не надо обманываться, если он ведёт себя, как дурак: значит, он и есть дурак. Занимается фантазмами структурный психоанализ, и это намного сложнее, чем иметь дело с симптомами. Примером фантазма является внешне абсолютно правдивая история, которую рассказывает человек после убийства, если имело место его искреннее желание убить другого человека или даже само убийство. Подозреваемый откровенно и цинично оправдывает свое действие, заставляя правду играть самой себя и обвиняя убитого в аморальности, в заслуженности такого наказания, в неких предварительных преступлениях. Речь его – гладкая, убеждённая, сшитая, – выражает не скрываемое желание смерти ближнему.
