За две с небольшим недели до XI съезда РКП(б), на котором подводились итоги первого года НЭПа, он успел войти в курс всех событий. Но негативной оценки Лениным работы Наркомата путей сообщения не ожидал. Впрочем, его фамилию Владимир Ильич не упомянул и исходил в основном из положения на конец прошлого года, до сибирской командировки Феликса. Да и вообще он не настроен был кого-либо хвалить, кроме Рыкова и Цюрупы, сразу оговорившись: «У нас 18 наркоматов, из них не менее 15-ти – никуда не годны, – найти везде хороших наркомов нельзя, дай бог, чтобы люди уделяли этому больше внимания». На что Преображенский возразил, что немыслимо требовать нормальной работы от человека, возглавляющего два наркомата, назвав при этом пример Сталина, но не Дзержинского. Феликс снова был избран в ЦК и еще в две комиссии – по науке и промышленности. А вскоре возглавил ещё и комиссию Совета труда и обороны по борьбе со взяточничеством.
На заседании фракции съезда Ленин откровенно признался – усиливающаяся болезнь «не дает мне возможности непосредственно участвовать в политических делах и вовсе не позволяет мне исполнять советскую должность, на которую я поставлен». В этот же день он уехал на две недели в подмосковную деревню Корзинкино.
Дзержинский тоже чувствует себя не очень хорошо. Порой поздней ночью в постели ему навязчиво грезится, что он не лежит, а снова сидит за столом в кабинете и при этом кто-то невидимый, зайдя за кресло, сильно сжимает его руки чуть ниже плеч, давит вниз и не даёт подняться.
По настоянию врачей он пытается жестче выстраивать распорядок дня, наладить регулярное питание. Если нет заседаний, коллегий, комиссий и собраний, а они, как правило, есть, то с утра до обеда – дела транспортные, обед и отдых – с четырех до шести, а вечер – ГПУ и НКВД. Отбой не позже полуночи. Человек он дисциплинированный, подчиненных тоже этому приучил. Но жизнь едва ли не каждый день вносит свои поправки. И иногда даже приятные.
Только вот вошёл в свой кабинет на Лубянке, как принесли пакет из Наркомата иностранных дел. Но ожидания Феликса, что в нём будут очередные жалобы на чекистов, которых между собой неподалёку расположенные дипломаты называли исключительно «соседями», на этот раз не оправдались. Внутри оказалась небольшая книга на английском языке с закладкой на одной из страниц. На немецком и французском Дзержинский читал свободно, а тут он смог осилить лишь название – «Русские портреты».
Пришлось позвать полиглота Менжинского. Это оказались воспоминания о поездке в Москву скульптора Клэр Шеридан. Её пригласил встретившийся с ней в Лондоне Каменев, а здесь она два месяца работала над бюстами Ленина, Троцкого, Зиновьева и Красина. Уговорили позировать и Дзержинского.
Заседание коллегии ГПУ. Слева направо: Г. Г. Ягода, С. А. Мессинг, Я. Х. Петерс, И. С. Уншлихт, А. Я. Беленький, Ф. Э. Дзержинский, В. Р. Менжинский, Г. И. Бокий, А. Х. Артузов, Г. И. Благонравов, В. Н. Чайванов. 1922 г. [РГАСПИ]
Менжинский открыл книгу на отмеченной странице и начал переводить:
«Через один-два дня мне сказали, что ко мне зайдет Дзержинский – председатель Чрезвычайной комиссии. Невысокого роста бледный человек в форме вошел и несколько застенчиво посмотрел на меня, затем на мою работу. Я не обратила на него особенного внимания, думая, что это один из случайных посетителей, и ждала, когда он уйдет».
Клэр Шеридан. [Из открытых источников]
Феликс хорошо помнил ту встречу. Скульптору предоставили одну из просторных комнат в Кремле. И действительно, там была этакая немая сцена, пока он не представился. Но затем контакт установился. Клэр оказалась особой довольно симпатичной, энергичной, общительной и, судя по всему, талантливой. Меж тем Вацлав продолжал:
– «Вид этого скромного, без каких бы то ни было претензий человека глубоко поразил меня… У него было узкое лицо и как бы вылепленный из алебастра нос. Время от времени глубокий кашель сотрясал его тело, и тогда вся кровь приливала к лицу…»
– Ну вот теперь враги, включая и её родственника военного министра Черчилля, будут знать, что глава советской разведки не очень здоров, – пошутил Феликс, стремясь скрыть волнение от ожидания дальнейшего текста.
– «Мне хотелось поговорить с Дзержинским, но, к несчастью, я могла объясняться с ним только на немецком языке, а мои познания в нем были ограничены. Все-таки я сумела сказать ему, что, когда люди сидят так спокойно, как он, это значительно облегчает работу художника.
– Терпению и спокойствию учишься в тюрьме, – ответил Дзержинский.
Я спросила его, сколько времени он провел там.
– Одиннадцать лет, четверть моей жизни, – сказал Дзержинский.
Его голос, хотя и спокойный, был глубок, и в нем звучала сила… Тюрьма надломила здоровье этого человека. но дух его остался несломленным. Он жил для России и страдал за Россию… Друзья Дзержинского глубоко и, можно даже сказать, трепетно обожали его…»
