Дальнейшие перипетии были уже менее известны Дзержинскому. До Сухуми всё доходило отголосками. Но эта ситуация во многом напоминала уже некогда бывшую со Свердловым. Очнувшийся Ленин снова ощущает некую потерю прежней власти. Да, он сам сделал Сталина генеральным секретарем, но его авторитет поднялся за лето слишком высоко. Своей бурной активностью и решительностью Коба, по мнению вождя, видимо, нарушает сложившийся комфортный баланс. Он явно переигрывает двух ленинских заместителей по Совнаркому Рыкова и Цюрупу.
Это и немудрено. Сталин – не просто человек дела. Феликс видел его в деле. Этим он ему и близок. Правильно говорить и писать научились уже все. А вот работать… Тот же Троцкий постоянно отказывается от назначений на хозяйственную деятельность. Так что ничего удивительного. Рычаги власти за время болезни подзабыли тепло ленинских рук. Ильич хочет все вернуть на место.
И вот теперь поручает ЦК направить в Грузию комиссию во главе с Дзержинским. Но при этом, не доверяя мнению одного Феликса, просит своего заместителя по Совнаркому Рыкова тоже поехать в Тифлис.
Г. Е. Зиновьев за рабочим столом. 1924 г. [РГАСПИ]
На Кавказе главные дела часто решаются не за столом заседаний в засушенной регламентом атмосфере, а за неторопливым домашним. Особенно после окончания сбора винограда.
Казалось бы, в квартире Орджоникидзе всё уже шло к песням, когда в присутствии известного приверженностью к напиткам Рыкова и его жены один из членов грузинского ЦК Акакий Кобахидзе начал жаловаться на своё материальное положение и в конце концов обвинил Орджоникидзе в получении взятки от горцев – белого коня, на котором тот выезжает на парады и которого кормит за казенный счет. Серго ответил, что отказаться от подарка, по обычаю, просто не мог и передал его армейской конюшне. Но два разгоряченных грузина всё более повышали голос, активно используя жесты и мимику. В итоге Акакий оскорбил Серго, назвав «ишаком Сталина». Тот отвесил ему пощёчину. На этом, собственно, изысканная «политическая дискуссия» и закончилась.
Дзержинский, вернувшись в Москву, представил Ленину доклад о командировке, в котором поддержал точку зрения Орджоникидзе и Сталина. Об оскорблении и пощечине даже и не упоминал, посчитав это вовсе не относящимся к делу.
Но болезнь, а скорее её последствия, явное снижение работоспособности сделали Ленина еще более раздражительным, подозрительным, а временами и капризным. Ему всё время казалось, что от него по-прежнему что-то скрывают. О рукоприкладстве партийного начальника по отношению к низшему по должности партийцу ему кто-то донес. Он поручил перепроверить все материалы комиссии Дзержинского «на предмет исправления той громадной массы неправильностей и пристрастных суждений, которые там несомненно имеются».
Доклад не принял и распорядился, чтобы Феликс снова ехал в Грузию и разобрался в том, что произошло между Орджоникидзе и Кобахидзе. А сам продиктовал в несколько приемов большое письмо «К вопросу о национальностях или об «автономизации», в котором подчеркнул, что «политически ответственными за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию следует сделать, конечно, Сталина и Дзержинского» и предложил «примерно наказать товарища Орджоникидзе» за рукоприкладство. В запале даже хотел поставить вопрос об исключении его, а заодно и Дзержинского из партии. Однако против изменения состава ЦК КП Грузии, которое провели Орджоникидзе и Сталин, странным образом не возразил.
Феликсу, конечно, неприятно было читать дошедшие до него ленинские фразы, записанные секретарем: «Я боюсь также, что тов. Дзержинский, который ездил на Кавказ расследовать дело о «преступлениях» этих «социал-националов», отличился тут тоже только своим истинно русским настроением (известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения) и что беспристрастие всей его комиссии достаточно характеризуется «рукоприкладством» Орджоникидзе. Я думаю, что никакой провокацией, никаким даже оскорблением нельзя оправдать этого русского рукоприкладства и что тов. Дзержинский непоправимо виноват в том, что отнесся к этому рукоприкладству легкомысленно».
Ильич всегда был человеком страстным и порывистым, но последние недели болезненная вспыльчивость и непоследовательность вождя задевали многих. В основном предпочитали поменьше обращать внимание, не обижаться.
Поэтому Феликс горевать не горевал, а просто вернулся к своим многочисленным основным и срочным делам – борьбе с бюрократизмом, взяточничеством, хищениями на транспорте. Снова поехал на ревизию в Харьков. Наладив процесс восстановления дорог, он теперь пытался добиться ускорения, увеличения и удешевления перевозок.
Но обидные, несправедливые слова Ленина забыть было все же трудно. Он понимал, что отношения с Ильичом заметно и, может быть, кардинально испортились. Внутренне даже был готов к отстранению от руководства наркоматами и потому спешил, стремясь успеть сделать как можно больше из задуманного.
