Чтобы окончательно оздоровить столицу, где расположены все главные ведомства, тресты и банки, куда съезжаются со всей страны теневые дельцы, устраивая свои черные биржи и с помощью подкупа и развращения перекачивая в свои карманы народные средства, председатель ОГПУ предлагает разрешить Комиссии по высылкам заняться наиболее злостными спекулянтами, обещая, что уже через месяц это скажется на всей хозяйственной жизни.
При этом он последовательно выступает против применения высшей меры, считая, что она не отвечает ни интересам дела, ни сложившейся обстановке при нэпе и мирной жизни: «Введение её как постоянный институт для пролетарского государства вредно и даже пагубно». Предлагает заменить смертную казнь принудительным трудом, даже заочно апеллирует к Ленину: «Я уверен, будь Владимир Ильич у руля, он был бы за это предложение, а может быть, пошёл бы ещё дальше. Пришло время, когда мы можем вести борьбу и без высшей меры. Это было бы большим оружием в руках коммунистов за границей для привлечения интеллигентских и мелкобуржуазных масс».
Как в этом случае, так и в других неотложных народнохозяйственных делах Феликс всё чаще и чаще обращается к Сталину, убедившись, что общение с медлительным и осторожным Каменевым или не всегда трезвым и забывчивым Рыковым ведет лишь к потере времени, ненужным дискуссиям и штампованию новых канцелярских бумаг.
А экономическая ситуация в России с лета действительно обострялась по многим параметрам, обнаружились явные плановые просчеты, начались забастовки рабочих. Бездействующих заводов, потухших домен и мартеновских печей оставалось ещё немало. «Если мы теперь – деревянная, лапотная Россия, то мы должны стать металлической Россией. Металлургия – это наше будущее. Мы должны найти средства для того, чтобы металлургия производила то, что нужно стране. Необходимо сознание того, насколько важна наша металлическая промышленность для всей жизни страны», – настойчиво убеждает Дзержинский деятелей Госплана.
Феликс во всех подведомственных структурах борется с расточительностью, с нецелевым и несвоевременным использованием средств, ищет пути максимального сокращения расходов – за счет уменьшения кадрового состава, использования транспорта, содержания погранвойск за счет доходов от контрабанды. Он подчеркивает, что только один рубль сбережения на душу населения даст 140 миллионов в бюджет, и полушутя просит назначить его «диктатором по режиму экономии».
Выступления Феликса на собраниях и конференциях, обширные докладные записки в Совет труда и обороны, страстные и убедительные, полны цифр, фактов, аргументов и четких, конкретных, взвешенных предложений – «обязать ВСНХ», «обязать Госплан», «закрепить», «создать», «упразднить», «пересмотреть»… Он всё помнит, контролирует и упорно добивается результата.
Для анализа ситуации Политбюро образовало специальную комиссию в составе Дзержинского, Зиновьева, Молотова, Рыкова, Сталина и Томского. Итоги ее работы были заслушаны на расширенном заседании Политбюро 20 сентября и на пленуме ЦК 23 сентября.
Ф. Э. Дзержинский и И. В. Сталин на даче в Зубалове.
Июнь 1924 г. [РГАСПИ]
И вот тут-то и последовал ответ Троцкого: 8 октября он направил членам ЦК и ЦКК своё секретное письмо с резкой критикой предложений комиссии и общим недовольством внутрипартийными делами. Всегда красноречивый и убедительный, но при этом всякий раз отказывавшийся от хозяйственных обязанностей, Лев Давидович в привычной ораторской манере обвинил руководство партии в методах «военного коммунизма», в «секретарском бюрократизме», создании «секретарской психологии», подборе некомпетентных кадров и призвал взять курс «в сторону рабочей демократии».
Как на звук охотничьего рога, откликнулись и застоявшиеся «загонщики». В Политбюро поступило обращение Преображенского, Серебрякова, Белобородова, Пятакова, Антонова-Овсеенко, Муралова и других известных партийцев. Всего сорока шести. Эта цифра и дала название письму. Хотя многие сопровождали свои подписи под ним определенными условиями, оговорками, неполным или частичным согласием, в целом они поддержали Троцкого:
