Филлис даже не удивилась. Чего еще ожидать от Майкла Уоррена. Стоило ей на полсекундочки оставить его без пригляду, как он уже подписал контракт с тварью из неугасающего горнила. Да у него что, не все дома, у этого паренька? Даже ее мелкий Билл, непутевый и бестолковый как мешок жоп, даже он никогда бы не натворил такую глупость. Она с усилием напомнила себе, что Майклу Уоррену было всего три или четыре года от роду, когда он скончался, хоть сейчас он и казался больше, тогда как они с Биллом все-таки постарше. С другой стороны, нельзя оправдать мальчика одной только неопытностью молодых лет: то, что Майклу Уоррену еще не исполнилось пяти, а его уже угораздило не только умереть, но и разгневать одну из величайших библейских сил через несколько минут после смерти, говорило, что дитя не просто неуклюжее, а без пяти минут ходячая катастрофа. Как же малыш вида такого сладкого, как «Овалтин», мог так страшно и так быстро огорчить ужас из преисподней? Нужно было подчиниться первому порыву и просто бросить сонного клопа бродить по Чердакам Дыхания в пижаме, думала она.
Но она не бросила. У нее всегда была слабость к откровенно жалким типам, вот в чем беда Филлис Пейнтер. Сколько раз она уже так влипала. Она помнила, как при жизни игралась в парке Викки с Валери и Верой Пиклс и их младшим братишкой Сидни. Все трое были из семьи из четырнадцати человек в нижнем конце Ручейного переулка, сразу за Ручейными Садами, но трехлетний Сидни Пиклс был самым безобразным из всех. Самый страховидный ребенок, что она видела, бедняга. Нет, смеяться, конечно, нехорошо, но слушайте – Сид Пиклс. У него на лице и черт почти никаких не было, будто он сам себя восковым мелком нарисовал. Ножки-колченожки, да еще и шепелявит – «язык короткий», как тогда говорили, – и когда он проковылял к ней и старшим сестрам, собиравшим шалаши из хвороста у речки в парке Виктория, они уже по запаху поняли, в чем беда, еще до того, как мальчик гордо ее огласил:
– Я обкякялфя.
Вера и Валери наотрез отказались отправляться с Сидни по долгой дороге через Спенсеровский мост обратно к Ручейному переулку, и это означало, что у нее не оставалось выхода, кроме как отвести мальчика самой, как бы от него ни воняло. А воняло аж до небес. Что еще хуже, от парка до Ручейного переулка он привлекал внимание каждого встречного-поперечного, торжественно заявляя: «Я обкякялфя», – хотя Филлис просто-таки умоляла его помолчать и вопреки тому, что, судя по лицам, его слова не сообщали ничего нового. Она вызвалась довести его домой, когда стало ясно, что больше никто этого не сделает, и более-менее по той же причине она помогла Майклу Уоррену выбраться из жизни на доски Души. А еще потому, что он казался смутно знакомым. Впрочем, даже если с тех пор он сумел вызвать неумолимый гнев демона на свою голову, он хотя бы не носил турнепс с глазками на плечах, как Сидни Пиклс, и хотя бы не обкакался, насколько могла сказать Филлис.
Она пыталась найти слабое утешение в этих сомнительных преимуществах, оцепенело уставившись на гигантского демона с прорывающимися на шкуре нарывами и рубцами размером с тракторные колеса, который стоял в ядовитой мари от жаровни смертоведки. Волдыри лопались и аэрозольно брызгали раскаленным золотым гноем, словно горящей пыльцой или зонтиками одуванчиков. Приглядевшись с острым зрением загробной жизни, она заметила, что ключи на шкуре на самом деле били не бесконечно маленькими каплями, а пылающими циферками, математическими символами и озаренными буквами из ползучего чужеродного алфавита, напомнившего Филлис арабский. Эта клокочущая лавина знаков на миг вспыхивала, как искры, а потом пропадала. Как будто дьявол истекал своими фактами и суммами. Почти казалось, словно демон сдувается, хотя Филлис знала, что это плохо описывает происходящее.
Если точнее, пока из него стравливались неоновая вязь и числа, бес как будто не столько опадал, как пробитая шина, сколько казался существом, которое на самом деле всегда было плоским. Возможно, из-за бараньей и бычьей головы она обнаружила, что зрелище напоминает ей об игрушечных домашних животных из детства. Это были очаровательные рисованные иллюстрации с толстыми петухами, свиньями и коровами, напечатанные на блестящей бумаге и приклеенные к деревянным пластинкам, вырезанным в нужной форме лобзиком. Стоя на деревянных основаниях с продольной щелью, они были вполне реалистичного вида, пока смотришь с торца. Но стоило чуть сдвинуться, как они начинали сплющиваться и казаться какими-то не такими. Если смотреть сбоку, из-под их вечно поднятых и хлещущих хвостов, то материальные на вид животные практически исчезали из виду. То же самое теперь происходило с колоссальным многоголовым чудовищем, исторгающим из метровых прыщей фосфоресцирующие многочлены и превращающимся в подробную и скрупулезно приукрашенную картинку самого себя.
