На преувеличенное мгновение дьявол остолбенел, затем медленно повернулся, пока не вперился взглядом в миссис Гиббс и пятерых съежившихся детей. У всех, кроме смертоведки, перехватило дыхание при первом взгляде на его архетипические черты, в которых высшая степень зла выражалась так идеально, что они становились жуткой карикатурой, гротескной и ужасающей до того, что почти что комичной, но не совсем. Его лицо было кипящей маской, где, словно на густом химическом пару, плавали красно-коричневые брови и усики. Уши его были заостренные, но, в отличие от эльфов из книжек с картинками, в реальной жизни это казалось омерзительным уродством. Рога были грязно-белыми, с ржавыми разводами у основания, напоминавшими засохшую кровь, а глаза, как и заметил ее Билл, были разного цвета. В них рассказывались разные истории, из них глядели почти разные личности. Красный излучал интерлюдии застенков, тысячелетнюю вражду и походы на безжалостное истребление, тогда как зеленый говорил об обреченных начинаниях, испорченном детстве и о страсти яростней, более измождающей, чем малярия. Вместе они казались парой бычьих глаз мишени и не сходили с миссис Гиббс.
Но смертоведку так просто не проймешь. Она выдержала взгляд создания, почти беспечно беседуя с Майклом Уорреном.
– Умница. Обходи его и иди ко мне. Не бойся, голубок. Он тебя не тронет.
Явно очень даже боявшийся, несмотря на ободрение смертоведки, малявка (который, как Филлис Пейнтер уже давно решила, вообще был неженкой), тем не менее прислушался к совету идти на прорыв. Он засеменил по широкой дуге слева от дьявола и справа от всех остальных, так страшась приближаться к своему мучителю, что его маршрут едва не задевал по касательной «Улитачен рейс», прежде чем он подобрался к переулку и своим спасителям. Филлис и ее четверо пособников оторвались от красной кирпичной стены джитти и робко зашаркали вперед, встав в неровном полукруге в паре шагов от миссис Гиббс, для верности. В нервном возбуждении теребя кроличье ожерелье, Филлис бросала взгляд то на Майкла, то на демона, так что уловила момент, когда жуткие глаза беса метнулись в сторону, чтобы отметить побег карапуза, а затем с обновленной едкостью снова остановились на старухе в фартуке со скарабеями, помешивающей кочергой в жаровне. О том, что обещал взгляд создания для миссис Гиббс, Филлис не хотелось даже думать. Его вязкий голос был как горящая серная патока, лиловый и ядовитый.
– О! Значит, не трону, да? Мне до септических глубин пищеварительной системы интересно, как же ты меня остановишь?
Филлис, если бы еще могла, почти наверняка тут же бы и обмочилась. Оно сказало, что сожрет их, хотя и другими словами. Не только сожрет, но и переварит, а их бессмертные сущности все еще будут в сознании в обжигающей тьме кишечника монстра. Ровно в этот момент Филлис была на грани того, чтобы сказать архидьяволу, что он может забирать себе Майкла Уоррена и делать с ним, что хочет, лишь бы не схрумкал их и не превратил в демонические какашки. Но смертоведка была из другого теста. Она смотрела в хаос бойни и джунглей, кишащий за несходными радужками кошмара, и пока что даже не моргнула. Голос ее был ровным, невозмутимым.
– Я смертоведка, голубка ты моя, и мы знаем все древние средства. Блесть у меня средство и про тебя.
А дальше все промелькнуло так быстро, как в случаях, когда никто не может пересказать точный порядок произошедшего, пока не пройдет достаточно времени, чтобы перебрать всё в памяти десяток раз. Миссис Гиббс скрывала за спиной мягкую пригоршню рыбьей требухи и теперь метнула ее на горячие угли драматичным широким жестом. Прогорклые сердца, визига и печень зашипели и заскворчали, тая на огне, но смертоведка уже доставала из фартука маленький бутылёк в форме слезы – как будто дешевые духи, купленные в нижнем «Вулворте», или мечтательный сон о них. С тренированной легкостью свернув крышечку, смертоведка опрокинула его над жаровней, чтобы содержимое пролилось на мерцающие камни. Разрастающейся колонной повалил дым с совершенно омерзительным запахом – словно от диких цветов, растущих в грязном унитазе. Даже у Филлис, которая давно перестала замечать аромат собственного кроличьего венка, на глаза навернулись слезы. Но реакция беса на насыщенный и неповторимый букет не шла ни в какое сравнение.
