Они как раз миновали красивый воображаемый фонарный столб, который, на взгляд Филлис, был самым лучшим моментом во всем джитти. То, что в материальном мире было простым цилиндром с мачтой, здесь превратилось в бронзовую скульптуру. Вокруг его оплетал дракон восточного вида бледно-бирюзового цвета, с золотыми проблесками металла и дремотно сворачивался рельефом у основания, где из летней пыли и мокрой жижи торчали клочки ностальгии по траве. На вершине стержня со змеем в четырех сужающихся книзу окошках самой лампы были витражи. Из них сейчас виднелось только три – тот, что позади, на глаза не попадался, – а так как лампа не горела, то и эти разобрать было непросто.
Левый, если смотреть на фонарь спереди, был украшен портретом джентльмена из восемнадцатого века с простым мужицким лицом, но при этом в пасторском парике, облачении и воротнике. На правом окошке – прозрачное изображение негра с белыми волосами на каком-то устройстве вроде велосипеда, но с веревкой вместо резины на ободьях. Филлис знала, что имелся в виду Черный Чарли, который при жизни обитал на улице Алого Колодца и которого до сих пор можно встретить в разъездах Наверху. Центральный витраж между двумя другими был бесцветным, с одним свинцовым переплетом на чистом стекле. Черными линиями изображалась не настоящая картинка, а грубоватый символ: кривая лента дороги или тропинки и набросок весов над ней – не более чем два треугольника, соединенных прямыми линиями. Это был, как знала Филлис, городской герб Души, и он встречался всюду, хотя она и не знала, что он должен значить.
Майкл Уоррен рядом с ней не обращал никакого внимания на ее любимую лампу, а, судя по выражению, варил в своем котелке очередной дурацкий вопрос:
– Как-как ты сказала? Двадцать пять тысяч ночей? Как в сказках про ковры-самолеты и джиннов в тюрбанах из лампы.
Филлис взглянула на помойное небо над переулком и выпятила губы, на миг задумавшись.
– Ну, эт же истории про всяки чудеса, которые когда-то случились, но больше не повторятся. Ток када грят «двацть пять тыщ ночей», имеют в виду наши истории. Прост сток ночей живет большинство людей, грубо говоря, – лет семьсят, что ль. Канеш, кто-то больше, а кто-то – особо у нас – в разы меньше. Бедный Реджи Котелок замерз насмерть, када спал на старых захранениях у церкви Доддриджа, еще в тыща осемьсот шисятых или семисятых, и блесть ему не больше тринадцати. Четыре тыщи ночей, плюс-минус пара сотен. Или вон Марджори, которая залезла в реку на Лужке Пэдди в девять лет, чтоб вытащить свою собаку, дурашка. Собачь-то вылезла живая-здоровая, а Марджори нет. Ее выкинуло на мель под Спенсеровским мостом. Нашли ток на другой день. Три тыщи ночей или около того, вот те и все. Когда грят «двацть пять», эт прост в среднем.
Мальчик вроде бы на какое-то время задумался – возможно, пытался сосчитать, сколько ночей выпало лично ему. По подсчетам Филлис, чуть больше всего одной тысячи, что само по себе еще не повод чувствовать себя обделенным. Встречались здесь те, кто умер во младенчестве и прожил всего пару десятков или несколько сотен дней… и, в отличие от Майкла Уоррена, они не вернулись обратно к жизни, чтобы набрать еще кто знает сколько тысяч ночей, прежде чем уйти окончательно и бесповоротно. До него еще не дошло, как ему повезло. Филлис не впервые подумала, что нынешняя призрачная молодежь не понимает, что умерла в рубашке.
Перед собой и Майклом у стены джитти по левую руку Филлис заметила жаровню миссис Гиббс, где ту бросили Джон и Реджи. Она уже начинала разлагаться на сонный перегной, что скапливался у тротуаров и в углах Души, теряла форму и предназначение, пока ржавеющий котелок распускался разъеденными лепестками от потухших углей в почерневшей сердцевине. Три ноги подогнулись, сливались в единый стебель, так что вся штука напоминала металлический подсолнух, обугленный оттого, что приблизился к солнцу. Во Втором Боро не стоило сидеть сиднем – здесь все менялось и переливалось, и никогда не знаешь, чем в итоге станешь.
Ковыляя рядом, Майкл Уоррен попытался взглянуть на нее, как ему, похоже, казалось, оценивающим взглядом.
– А сколько блесть тебе, когда ты уснерла? Много ночей?
Филлис одарила его таким взглядом, что им можно было и яйцо сварить.
– Не наглей. Неприлично спрашивать у дамы, када она умерла. Старая, как язык, и старше зубов, больше ниче от мя не добьешься.
Ребенок застыдился и слегка испугался. Филлис оттаяла.
– Вот если б спросил, када я уродилась, другое дело. Родилась я в 1920-м.
Очевидно расслабившись, узнав, что не наделал непоправимого, мальчик продолжал расспросы на безопасные темы.
– Ты родилась здесь, в Боро?
Филлис промычала в подтверждение.
– В Ручейном переулке, на горке. Када опаздывала в школу, могла перелезть через забор и попасть напрямки на школьный двор. А в подполе можно блесть убрать пол и поглазеть в темноте на сам ручей, в честь которого Ручейный переулок и назвали. Денег у нас не водилось, но детство у мя блесть самое счастливое время в жисти. Вот че я терь такая. Эт я в своем самом любимом виде.
