Четверка впереди добралась до конца проулка, выходящего на Ручейный переулок. Ее Билл и Реджи Котелок уже скрылись из виду – похоже, свернули направо и начали взбираться по холму, – но Красавчик Джон и Марджори еще мешкали, чтобы Филлис и ее маленький компаньон видели, куда все идут. Джон помахал ей от выхода из джитти и показал вверх по Ручейному переулку, чтобы обозначить их с Марджори направление, и Филлис улыбнулась и подняла руку в ответ. Малыш, шаркающий рядом в тапочках, все еще был увлечен ее последними словами о том, что она выглядела так, как ей больше всего нравилось.
– Ну, если это твой любимый вид, почему у тебя на шее квоничьи штурки?
Если бы захотелось, Филлис могла бы обидеться из-за того, что в разговоре подняли тему запаха ее украшения, поскольку сама запах уже не замечала. Но Майкл Уоррен начал казаться терпимым собеседником, и ей не хотелось портить отношения, когда те только пошли в гору. Она придержала слабую обиду в голосе и ответила:
– Причин прорва. Кролики тут – волшебные священные животные, как голуби. Кто-т грит, что все место зовется Боро, пушто это похоже на «burrows» – «норы»: мол, улицы запутаны, как лабиринт, а народ плодится как кролики. Естесно, название появилось не поэтому, но зато видно, что у некоторых в голове. Еще почему я их ношу – в наших краях кролики значат девчонок, а голуби – мальчишек. Абингтонскую улицу раньше звали Кроличьим прогоном, сток там ходило фабричных девчонок, а на углах торчали парни, присвистывали и подмигивали. Еще мне грили, что «кролик» – старое выражение Боро для девушки, пушто у нас кроликов зовут «coney» и эт похоже на cunny, а это значит… ну, эт плохое слово, те знать еще рано, просто поверь. Ну и, канеш, грят еще, что китайцы, когда на луну смотрят, там, где мы видим мужика, углядывают девушку, и, мол, при ней кролик – вот те еще причина, как кролики связаны с девушками.
Ну а Боро – тут с кроликами все ясно, они всю нашу жизнь обозначают. Их такая тьма-тьмущая на наших пустырях и лугах, что мы считаем их вредителями, – точно так, как о нас думают люди из районов побогаче: мол, скачут в бурьяне и ищут, че бы сожрать, все серые, бурые, черные и белые, все с выводком детенышей мал мала меньше, пушто мы знаем, что природа кой-кого да приберет. Мы считаем их вредителями, кроликов-то, или добрым ужином, и наш папа ходил на них охотиться, а потом приносил домой и свежевал у очага. Мясо мы ели, а шкурки низали на нитку, и как набирали довольно, то мама слала мя на живодерку, где за них давали пару медяков. И блесть они на нитке, как ожерелье, вот как у мя счас.
Однажды я не сразу пошла к скорнякам, а прикинулась, будто бы я герцогиня в меховой шубке на плечах. Я играла с Комптонскими Девчонками, на Беллбарн и улице Андрея, а в это время в церкви Святого Андрея справляли свадьбу. Мы, канеш, решили, что мы все такие красивые, и пролезли в часовню, чтоб посмотреть со скамейки сзади.
А вонь от моих шкурок шибала такая сильная, что свадьбу остановили, пока нас служки не прогнали. А мне блесть все едино. Мне шкурки тада нравились и счас нравятся. Сток времени их ношу, что уж и не чую. Дай срок, и сам перестанешь замечать.
Теперь они почти вышли из джитти, где тот встречался со склоном Ручейного переулка. Филлис заметила, как Майкл Уоррен рассматривает старый металлический знак, прикрученный к стене джитти, – черные буквы на белом поле, заляпанном фекально-оранжевым, края таблички окислились и стали ломкой железной вафлей. Ни одно слово на знаке не было видно целиком из-за пятен ржавчины, оставалось лишь загадочное послание: «РАСА АЛ Г ОЛОД А». Филлис пришла на помощь и перевела для малыша:
– Терраса Алого Колодца. Ею раньше блесть этот джитти, пока не стал джитти. Вот че за калитки мы проходили справа. Внизу, в трехстороннем мире, к твому времени эт все уж посносили, тут прост стадион Ручейной школы, но наверху, в коросте сна, терраса еще стоит.
Майкл ничего не ответил на слова Филлис, но вроде бы понял. Они свернули за угол направо, на Ручейный переулок лицом к холму. Из-за открывшегося вида крошечный спутник Филлис встал как вкопанный, прекратив чапать тапочками, и охнул, так что ей пришлось напомнить себе, что ему здесь всё внове. За вычетом Чердаков Дыхания и заднего проулка, который они только что прошли, малыш еще не видел самой Души. Глядя, как на запрокинутом лице сменяются чувства и реакции, она попыталась влезть в его шкуру и вспомнить, каково было ей, когда она только прибыла во Второй Боро и увидела снотворный холм так же, как его видел ребенок.
Очевидно, врасплох мальчика застигло не обыденное обилие фантасмагории Души: Ручейный переулок был примерно таким же, как при жизни Филлис, и даже еще больше таким же. Здесь почти не было сонных штрихов, характеризовавших верхний мир: ни подвальных решеток с почерневшими зубами вместо прутьев, ни меха на брусчатке. Лишь вполне знакомый подъем, но горящий сам собой и лучащийся характером, своей вытоптанной историей, всем светом, которым насытился за тысячу лет существования.
