Вот что не хотели показывать Филлис и остальные. Его обитель, не считая единственного домохозяйства, задержавшегося на этом свете нелепой насмешкой, сровняли с землей. Его опустошенный вопль достиг мертвых ушей на многие кварталы вокруг, вопреки стоячим соническим течениям призрачной стежки. Переполненный бесконечной утратой, душераздирающий плач пронзил ночь, расколов мертвый мир от края до края, пока живой Боро вокруг спал, не ведая ни о чем, взирая во сне на тревожную шелуху своего бесславного будущего.
Реджинальд Джеймс Фаулер – вот что было красиво выписано всего на двух сертификатах, что ему когда-либо вручали, – тех самых, которые давали любому просто за то, что пришел на этот свет.
Реджи Котелком он слыл с тех самых пор, как мисс Тиббс, читая реестр учеников в его первый день в школе, ошиблась в имени, сказав «баулер» – котелок. Сама шляпа появилась намного позже, и он носил ее в честь своего имени. Он нашел ее вместе со слишком большим и вечно сырым пальто на свалке у захоронений возле церкви Доддриджа, когда спал там на двенадцатый день рождения. К тому времени он уже видел сон, где мисс Тиббс показывает книгу под названием «Мертвецки Мертва Банда», с беспризорником в пальто и котелке на обложке, в золотом тиснении, но когда он наткнулся на эти вещи в реальной жизни, то видение уже было забыто и нисколько не интересовало. Он больше радовался, что нашел бесплатную одежду – первая удача со времен утраты обоих родителей.
В то время он пытался поднять себе дух, представляя, будто шляпа и пальто – гостинцы, рассказывая себе, будто вернулся папа и оставил их для него, развесил на ежевике, растущей в изгибе каменной стенки, покрытой зеленой присыпкой от старости. Если быть с собой честным, он понимал, что убранство, скорее всего, принадлежало старику по имени Маллард, который жил в Долгих Садах у Мелового переулка и который покончил с собой из-за депрессии. Наверно, его сын, что вскоре после этого устроился мясником в Лондоне, насмотрелся дома до тошноты на одежду самоубийцы, вот и выкинул. Это, по прикидкам Реджи, случилось где-то в семьдесят первом или втором – за год до того, как его самого извел мороз.
За годы в Боро многие сводили счеты с жизнью. Старик Маллард застрял в памяти Реджи только потому, что был мужчиной, тогда как почти все остальные были женщинами. Женщинам приходилось тяжелее – по крайней мере, так рассуждали между собой их мужья во дворе паба, если затрагивалась эта тема.
– Это со старыми домами что-то не так – таким было общее мнение. – Мужикам-то все с гуся вода, они же целыми днями на работе. А женщины вот маринуются в четырех стенах, им от этого никуда не деться.
Он часто задавался вопросом в досужие моменты, что же такое «это». Если «это» – что-то в самих старых домах, то, может, сырость или сухая гниль, миазмы какие, сочащиеся от балок и кирпичей, из-за чего человеку становится так невмоготу, что хочется наложить на себя руки, – хоть Реджи ни о чем подобном и не слышал. А еще из-за того, как об этом говорили взрослые, важно кивая над пинтами водянистого светлого эля, у Реджи сложилось впечатление, будто речь о живом существе, которое однажды забредает на постой и потом отказывается уходить. Что-то такое печальное и несчастное, что лучше уж умереть, чем жить с ним дома, хлопотать по хозяйству, пока оно сидит в углу, ерзает да щелкает, глядит на тебя своими знающими черными глазками. Реджи всегда представлял «это» в виде гигантской уховертки, хотя отчасти отлично знал, что речь о самом обычном отчаянии.
Этот неизгонимый ужас и расправился с матерью Реджи, так что он задумывался об этом часто. Она столько раз пыталась покончить с собой, что к третьей попытке даже стала находить в этом смешную сторону. В первый раз она попыталась утонуть в Нен, где та протекает у Лужка Фут, но речка там оказалась не такой глубокой, чтобы вместить женщину, так что она отказалась от такой мысли. Потом мама бросилась из окна спальни их дома на Газовой улице, но дело кончилось только сломанными лодыжками. В третьем случае она пыталась встать на колени и засунуть голову в печь, но газ кончился раньше нее, и во всем доме не нашлось пенни для счетчика. Именно из-за этого – из-за такой бедности, что не хватало денег даже на то, чтобы задохнуться, – мать Реджи в итоге и рассмеялась над всеми своими невзгодами. Реджи и папа так удивились, застав ее в веселом настроении, что присоединились, хохотали на промерзшей кухне с открытыми окнами, чтобы проветрить резиновые едкие пары. Сам Реджи закатился громче всех, хотя, конечно, и не понимал ситуации и смеялся только потому, что смеялись все вокруг. А еще, наверное, он хихикал от облегчения и благодарности, убежденный, что темная глава семейной истории наконец-то закрыта.
