Это была опаленная и почерневшая дыра, прожженная в сверхъестественной ткани призрачной стежки. Приблизительно двадцати метров в диаметре, она висела в паре футов над спускающимися и утопленными в земле булыжниками Банной улицы и неторопливо кружилась. Будучи явно не от материального мира, дальними краями она проходила прямо сквозь кирпичи цвета бекона на северной стороне многоквартирников, из-за чего стены казались прозрачными. Реджи видел помещения внутри, и как горелые края медленно обращающегося диска задевали одну из комнат, которые пару мгновений назад пробегали они с Биллом, где посасывала дымящиеся расплавленные гранулы стекла из жестянки и клеила картинки в книжку темнокожая женщина с полосатой от косичек головой. Ползучая кромка дыры прорезала тело девушки, словно черная циркулярная пила, обугленные хлопья жерновов трепетали и оседали во внутренностях смуглянки без ее ведома. С другой стороны Банной улицы дальний край мельтешащего провала делал то же самое с верхними углами коттеджей на Криспинской улице. Прозрачный толстяк сидел на прозрачном туалете, не замечая, что его мелет покрытый сажей край чудовища, вращающегося в ванной комнате. Ужасная обожженная шестеренка с застрявшими в зубцах анатомическими объектами, пребывающими в неведении, эта скверна вгрызалась в ночное сердце ничего не подозревающего района с гнетущей неизбежностью, словно механизм какого-то огромного и разрушительного хронометра. Несколько мгновений Майкл Уоррен взирал в страхе на инфернальное зрелище, а потом поднял взгляд, не находя слов, к Биллу и Реджи в поисках объяснений.
– Что это? Такая едкая войнь, как от огнилой помойки.
Мальчик был прав. Даже здесь, на призрачной стежке, где лишились запаха протухшие кролики Филл Пейнтер, можно было почувствовать крематорный аромат бездонной круговерти, горький и неприятный на мембране фантомного горла, в наморщенных призрачных ноздрях. Сжав руки Майкла, Реджи и Билл быстро увели его с Банной улицы, подальше от зияющей пасти черной туманности, вяло нарезающей спирали всего в десятке шагов вниз по улице. Они не хотели, чтобы он снова испугался и влетел прямо в эту мерзость.
– Эт навроде призрака того большущего дымохода, в котором жгли дотла весь сор Нортгемптона. В трехстороннем мире трубу сломали уж семьсят лет как, но никому не под силу затушить огонь в мире привидений. С той самой поры он и горит, и токмо прирастает. Если думаешь, что он здесь страшно выглядит и воняет, видал бы ты его из мира Наверху. Мы зовем его Деструктор.
Даже просто произнести слово для Реджи было как ударить обоими кулаками по клавишам левой стороны пианино, и, похоже, тот же эффект это произвело на бовой дух троицы, которая маршировала в тишине по Банной улице к квадрату газона с армейской стрижкой на другом ее конце. Майкл все оглядывался через плечо халата на левитирующий омут. Реджи знал, что карапуз задает себе тот же самый вопрос, что и все, кто впервые увидел Деструктор: а что насчет пространства смертных, что насчет живых людей, которых он рассекает? Что он делает с ними, когда они даже не чают о его существовании? Простая истина заключалась в том, что никто этого не знал, хотя не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что, по всей вероятности, ничего хорошего. Вот призраки, случайно подбиравшиеся слишком близко, – это другое дело. Все знали, что бывает с ними: их сжигает, а потом разрывает на куски, распыляет на атомы течениями воронки, и остатки затягивает в безжалостный ониксовый зев. Как знать – возможно, сущности этих несчастных до сих пор в сознании внутри устрашающего бесконечного круговорота. Реджи не хотелось об этом думать, и он повлек Майкла Уоррена к темной лужайке.
Когда старшие мальчики уже начали думать, что их юный подопечный никогда не оторвет глаз от Деструктора, как его внимание, как это часто бывает с маленькими детьми, вдруг увлекло что-то еще более примечательное, а душегубский вихрь, повисший над Банной улицей, тотчас позабылся.
Мальчика зачаровали две башни – Клэрмонт-корт и Бомонт-корт. Двенадцать этажей каждого монолита взмывали к рваному облаку и практически отсутствующим звездам, на темные страницы зданий тут и там лепились прямоугольники почтовых марок – профильтрованный шторами свет из окон. Хотя Реджи про себя усмехнулся, как просто впечатлить дитя, по правде, он и сам долго шел к равнодушной реакции при виде колоссальных надгробий. Первый раз, когда они случились на его пути, он опешил точно так же, как сейчас Майкл Уоррен. Домов выше он в жизни не видал – поистине гигантские ящики, сброшенные на поистине обширный пустырь. Большие металлические буквы, идущие к вершине каждого большого блока – недавняя добавка, гласившая НЬЮЛАЙФ, – по какой-то заумной современной причине лежали на боку, отчего башни еще сильнее напоминали Реджи две упаковочные коробки, перевернутые набок. Вокруг бетонного основания двойной твердыни в прошитой серебром темноте светился похоронными лилиями разбросанный мусор. Майкла охватили и смятение, и трепет.
