С этим Реджи поспорить не мог. Его жизнь и смерть тоже имели место вовсе не среди этих нависавших угловатых черных масс с парящими островами иллюминации. Более того, в случае Реджи свет дома находился где-то в ста пятидесяти годах под ними, в грунте Боро. Он легонько сжал ручку многострадального привиденьица под тартановой тканью призрачной ночнушки.
– Знаю, как не знать. Сказать как на духу, нам с Биллом тож не оченно по душе в нулевых, да, Билл?
С другой стороны от Майкла Билл покачал головой и на миг превратился в расхристанную гидру.
– Не. Тут отстой, друг, и чем дальше в годы, тем хуже. В смысле, тут везде понавешали камер – вот почему горит сток света, – но если доберешься до седьмого или дальше, эта хрень еще с тобой и разговаривать начинает. «Уберите за собой сраный мусор». Я серьезно. Старушка Филлис лоханулась, что прокопалась сюда, поторопилась из-за бури. Я те отвечаю, как встретимся с ней, она сама предложит забуриться в цивильные времена. Ты ток больше не сбегай, сышь? Мы ж друганы. Мы хотим выбраться отседа не меньше тя самого.
Майкл Уоррен шмыгнул и размазал моллюсковую слизь эктоплазмы по клетчатому рукаву.
– Кудавк попрал наш дом?
Судя по ноткам в писклявом вопросе крохи, он осторожно готовился к тому, чтобы его утешали. Реджи попытался откликнуться на вопрос малыша с сочувствием, забыв на время былое мнение, что Уоррену стоит просто повзрослеть. Все несут свой крест, думал Реджи, и Майкл Уоррен был еще совсем мал, когда на него навалилось все это. Он заслуживал шанс.
– Ну, Филлис прокопала нас без малого на писсят лет, а ведь ничто не длится вечно, правда? Почти все дома, где мы росли, перед двухтысячными сломали, но они еще целехоньки под нами в былом, а значит, нечего и горевать. Не успеешь опомниться, как мы снова зароемся в 1959-й.
Это не успокоило паренька так действенно, как надеялся Реджи. Он горько тряхнул кучерявой головой.
– Ноль я не хочу, чтобы блесть все это. Всхлеп вокруг такое гадкое, а мне раньше нравилось, когда мамка водила нас домой через эти мутнопротивники. Я помню, как я блесть мамленький, и она спускала меня в мягколяске по этой умилесенке. Спускала очень долго, а моя сестрасть сидела на задоре и читала свои кометсы. Говорила, они про запретные миры, и там блесть планеты на буквах…
Словно почувствовав, что сбивчивые описания не передают его великое чувство утраты, призрачный мальчик позволил воспоминаниям затихнуть и просто показал на темный проход, где они сидели, яркие веранды по бокам, подсвеченные и подвисшие в ночи.
– Мне просто не нравится, во что все призвратнилось.
С глубоким вздохом и пистолетным прострелом от призрачных коленных суставов Реджи встал со ступени и жестом показал Биллу сделать так же. Заметив, что ребята поднялись на ноги, Уоррен последовал за ними. Когда все были готовы, Билл и Реджи взяли Майкла за руки, надеясь, что при этом не смахивают на педиков, и повели его по обрамленной травой дорожке между половинками многоквартирников, направляясь к Банной улице тремя колоннами не отстающих изображений, словно военный оркестр. Реджи взглянул на мальчика.
– А никому из нас не нравится, старик, во что все превратилось. Пустая душа, так мы тут грим. Если пройдешь с нами дальше, сам увидаешь, отчего.
Добравшись до северного конца длинной дорожки, они вышли на Банную улицу. Здесь два старших мальчика остановились, и, когда Майкл Уоррен вопросительно посмотрел на них, Реджи мрачно кивнул на место чуть ниже по освещенному фонарями холму.
Зрелище было такое беспримерное – как когда первый раз видишь Ультрадук, – что Майкл Уоррен сперва не понял, на что смотрит, в этом Реджи был уверен по собственному опыту. Впрочем, в отличие от Ультрадука феномен, вращавшийся в ночном воздухе над Малой Перекрестной улицей, вызывал не столько ошеломляющее благоговение, сколько сокрушительный ужас.
