Чтобы избавиться от гнетущего видения, Джон вернул внимание к нынешним обстоятельствам – залу Дома Хэзельриггов, зловещему июньскому вечеру в середине семнадцатого века. Вынырнув из-под поблескивающего палисандрового стола, компания собралась в восточном конце просторных палат, глядя на монументальную глыбу на стуле, одну половину грифоньего образа которого освещал закат, проникающий через освинцованные окна и скрывающий бородавки в тени.
Джон, конечно, узнал старину Железнобокого по тем предыдущим случаям, когда отважный юнец посещал темные дни Гражданской войны. Он лицезрел Кромвеля на конях с генералом Фэрфаксом и генерал-майором пехоты Филипом Скиппоном на склонах гребня Несби по первому свету 14 июня – или завтрашнего утра, с текущей точки зрения Джона. Тогда Кромвель еле сдерживал себя от радости, осматривая местность между гребнем и Даст-хилл в миле к северу. Гарцуя туда-сюда в черных доспехах, он то и дело заливался смехом, словно, глядя на землю, уже заранее видел битву и злорадствовал над неминуемыми невзгодами врагов. Джон видел Кромвеля и с другим лицом – изваянным из кремня, спокойным в самом кровавом сердце сечи, когда его кавалерия гнала конницу роялистов почти до самого Лестера, вырезая отстающих десятками. Какое бы выражение ни было написано на этих чертах, Джон бы узнал их всюду.
Филлис и Билл, очевидно, тоже знали, на кого смотрят, как и Реджи Котелок, который понимающе кивал с широкой ухмылкой на веснушчатом лице. Хотя Утопшая Марджори оставалась невозмутимой, тускло глядя из-под очков от Нацздрава, что-то подсказывало Джону, что такой удивительно начитанный человек, как она, должен знать о человеке с длинными волосами больше всей банды, вместе взятой. Только Майкл Уоррен – Майкл Уоррен, сын Томми Уоррена, вспомнил, удивленно покачав головой, Джон, – оставался последним в медленно темнеющей комнате, кто не имел понятия о том, что происходит. Джон уже намеревался дать разъяснения для малыша, когда вмешалась Филлис и сняла слова с языка.
– Во. Видал? Эт лорд-протектор – вот кто эт блесть. Эт Оливер Кромвель.
Стало мучительно очевидно, что малышу имя ничего не говорило, так что Джону все же представился шанс внести лепту и представить во всеуслышание свои познания:
– Мы сейчас с тобой в 1640-х. На троне блесть Карл Первый, и мало кто думает, что ему там стоит задерживаться. Например, он ввел налог, корабельный, который уплачивался прямо ему в карман, чтобы он не зависел от английского парламента. Это никому не по душе, особенно когда все знают, что Карл якшается с Католической церковью и, того гляди, ускользнет через черный ход в католицизм. Помни, все это в Англии, где богатые и бедные разошлись путем-дорожкой с начала 1600-х, когда джентри начали занимать общинные земли и лишать людей средств к существованию. Сам представляешь, как все крысились и косились друг на друга. Англия блесть пороховой бочкой, только и ждала искры.
Здесь Джон сделал паузу, пока по его мыслям прошел в слезах незваный образ детонирующего человека-бомбы, затем продолжил:
– В последние месяцы 1641-го вся Ирландия горела в бунте против английской власти. Мятежники жгли или захватывали земли, жалованные поселенцам-протестантам, по ходу дела поубивав этих поселенцев навалом. А в Англии думали, что это все папский заговор, который плел Карл Первый. Бунтари в парламенте издали Великую ремонстрацию и озвучили все обиды на Карла, но это только дальше оттолкнуло лагери друг от друга. В январе 1642-го король оставляет Лондон на произвол бунтарей и начинает собирать армию для гражданской войны – а тогда уже все знали, что без нее не обойдется. Боже, какой стоял ужас в стране. От одного края Англии до другого семьи, наверно, не разгибались с колен в молитвах, чтобы пережить следующие годы, на худой конец, только с парой смертей среди родных.
По крайней мере, так было с кланом Джона в 1939 году. Он взглянул, как фигура в дальнем конце комнаты оторвалась от дневника, занеся на миг перо в дюйме от страницы, – должно быть, подбирая слова, – прежде чем снова вернуться к пергаменту и выводить ряды за рядами готических завитушек и твердых марширующих черточек. Джону казалось, что молитвы его семьи накануне войны по большей части были услышаны. В конце концов ее пережили все, за исключением некоторых присутствующих.
Оглянувшись, Джон осознал, что остальные члены Мертвецки Мертвой Банды терпеливо ждут, когда он продолжит. Даже Утопшая Марджори за своими очками-консервами казалась заинтригованной.
– Короче, этот вот малый, Оливер Кромвель, родился в довольно зажиточной семье в Хантингдоне. Звали их Уильямсами, но они происходили от временщика Генриха Восьмого – Томаса Кромвеля, и потому взяли его имя в благодарность за все добро, что он принес роду, пока занимался великой Протестантской реформацией Генриха, и негодуя из-за того, как ему потом заместо спасиба срубили голову. Сам себя Олли всю жизнь звал «Уильямс, он же Кромвель», но, наверно, Кромвель звучит важнее, чем Уильямс.
