В родном доме, где он вырос, не было никаких особенных священных книг, не считая самой Библии, которую, стыдно сказать, Джон считал тоскливой донельзя, и старого издания «Путешествия пилигрима», с которым у него сложились отношения получше. В то время он не представлял, что должны символизировать персонажи Баньяна с аллегорическими именами, но просто наслаждался историями и считал, что понимал соль морали. Он даже наполовину углубился в «Духовную войну» Баньяна – и там впервые наткнулся на название города Душа, – прежде чем сдался перед непониманием и скукой. Все это лишь подчеркивало то, что ему вбивали в Бригаде мальчиков, с десятиминутной молитвой после часовой тренировки в верхнем зале церкви, в сине-черных военных кепках на склоненных головах, – ощущение, что христианство и марш связаны неотрывно. Потому он не был чужд мысли о родстве между войной и религией, но только если речь о настоящей войне, с солдатами в настоящей форме. А мужчина на балконе – гражданский, взрывающий себя и забирающий с собой остальных во имя Бога, – это совсем другое дело. Такую войну и религию Джон понять не мог.
И завтрашнее Боро, из которого прибрел в 1959 год вечно взрывающийся человек, – это будущее Джон тоже не мог понять. Как же всего через шестьдесят лет пошарпанный мирный район породит такое? Хотя Джон после дружбы с Мертвецки Мертвой Бандой побывал на разных вылазках в двадцать первый век, он осознал, что даже минимального понимания, чем в будущих десятилетиях живут, дышат и думают люди, у него не больше, чем о Франции, где он умер. Мальчик только знал, что из-за этого получеловека – полуримской свечи ему стало страшно за Боро, и за Англию, и за весь грядущий мир. Во время драки зодчих и драмы в бильярдном зале Джон обнаружил, что все его мысли заняты только этой озаренной фрагментированной фигурой, шаркающей по деревянным галереям рая, которого не могла ни вообразить, ни предугадать, навек окутанной пламенем собственного варварского мученичества.
И только когда Джон понял, куда Филл Пейнтер собралась завести банду после побега из клуба снукера, он начал обращать хоть какое-то внимание на их текущее предприятие, не в силах изгнать из головы завораживающее видение человека-взрыва. Английская гражданская война – она стала хобби Джона в загробной жизни, примерно как Реджи Котелок повернулся на машинах, а Марджори влюбилась в книги. Если что-то и могло помешать образу ходячей детонации докучать Джону, то только мысль о туннеле в 13 июня 1645 года, в Дом Хэзельриггов на Лошадиной Ярмарке – или, как его звали местные, Дом Кромвеля.
В краткой интерлюдии между своей смертью и встречей с Мертвецки Мертвой Бандой Джон преследовал свой интерес в одиночестве. Он дважды побывал в Несби – один раз за час-два до битвы и один – во время, – и отправлялся по дороге Уэллинборо до Эктона, чтобы взглянуть, как потом обращались с пленными роялистами. Но он еще не наносил визит в оказию, представшую его глазам теперь: только что повышенный до генерал-лейтенанта, восходящее парламентское светило Оливер Уильямс, он же Кромвель, разбил бивак на Лошадиной Ярмарке в ночь перед решающей битвой Английской гражданской войны.
Джон помнил, как одиноко ему было в годы после смерти перед знакомством с Филл и бандой. Возвращение из Франции прошло с удивительной скоростью. Вот он стоит в изборожденной снарядами грязи, в ужасе глядя на собственные потроха – блестевшие, вывалившись из разорванного тела к его ногам, – и отчаянно жалея, что не дожил, чтобы снова увидеть родной дом. И вдруг – вот он уже посреди лужайки за церковью Святого Петра, только уже серой и серебристой в бесцветных просторах призрачной стежки. В небе сверкающей летней платины стояли на приколе облака пролитого молока, и Джон отправился по травянистому склону к жилой террасе под холмом, оставляя за собой в воздухе парад заляпанных грязью солдат.
Да, он видел и маму, и даже сестру, которая пришла в гости с двумя дочками, но они Джона видеть не могли, и вся встреча оказалась разочаровывающей и удручающей. Еще хуже было то, что мама и сестра, очевидно, еще не знали, что он умер. Когда сестричка начала читать вслух письмо от Джона для ее дочки Джеки о том, как им будет весело на следующей увольнительной, когда все засядут за семейный стол уплетать за обе щеки мамкин запеченный пудинг, Джон сломался. Мама, сидя в мягком кресле в углу, тепло улыбалась, пока ее единственная дочь читала послание, накорябанное карандашом на мелких страничках блокнота, и, очевидно, грезила о том, как станет печь с сыновьями пудинг, – так же, как Джон в ту ночь, когда писал племяннице. Она не знала, что этого пиршества не будет. Она не знала, что привидение ее сына сидит на продавленной софе с конским волосом по соседству и беспомощно рыдает из-за нее, из-за себя, из-за всей проклятой войны. Когда стало невмоготу, Джон заструился через запертую входную дверь, подальше по Слоновьему переулку к Холму Черного Льва, тем самым положив начало недолгому существованию неприкаянным.
