Но прервем похвальбу недостойного супруга твоего и узнаем вести куда большей значимости. Как течет жизнь в нашей скромной хантингдонширской обители, коей картина вечно стоит в моих мыслях – с тобою на пороге, с малышами за твоими юбками? Бриджет, верно, оскорбится, что ее сочли маленькой, равно как и Дик, но таковыми они пребыли в сердце моем и таковыми пребудут вечно. О Элизабет, что бы ни отдал я, лишь бы ты была подле меня, ибо нежный вид твой возвышает душу паче всех лавров и должностей. Все, что ни делаю, я делаю во имя Господа и ради тебя, друг мой Бет, чтобы ты и драгие дети наши жили в Божьей стране, позабыв сполна о тирании Антихриста. Знаю, наш юный Оливер поддержал бы меня, не прибери его прошлым годом жестокая лагерная лихорадка. Нашими молитвами и моим усердием прилежным жертва его, подобно жертвам многих других юных парламентаристов, не будет напрасной.
Мне будет весьма приятно слышать, как поживает наш сад, ибо в эту пору он вещь премилая, а в текущей суете, боюсь, я упущу его цвет, буде ты мне его не опишешь. Прошу поведать также о твоих последних делах, поездках в город и самых малейших неудобствах, дабы я услышал в воображении голос твой и знакомые обороты речи. Скажи малышке Френсис, что отец обещался привезти ей из Нортгемптона славную пару черевичек, и поделись с Генри моею уверенностию, что он исполнит долг свой и как подобает вышколит гончих. Сию минуту пришло в голову просить тебя выслать добрую деревянную трубку, ибо глиняные в этих краях легко бьются и…» – это более-менее пока что все, и, похоже, дальше тоже будет все про дом и семью. Если честно, как это почитаешь, так он не кажется злодеем.
Джон выпрямился, взглянув на Кромвеля новыми глазами. На другой стороне комнаты с просмоленными балками и медными украшениями Марджори покачала головой.
– Ну не знаю. Он словно не от мира сего. Ведь он же знает, какой жестокой завтра будет битва, а вы только гляньте – спокоен как слон, спрашивает, как там садик. Он как будто не верит, что все это по-настоящему, как будто ждет, когда закончится спектакль. Если спросите меня, чего-то у него в голове не хватает.
Все уставились на Марджори, пораженные не столько проницательным мнением, сколько количеством слов, которым она его выразила. Еще никто не слышал, чтобы она так много говорила, и даже не подозревал, что она придерживается таких твердых мнений. Джон задумался над ее замечанием и сделал вывод, что пухлая девочка, по всей видимости, права. В письмах домой Джон и сам иногда приукрашивал свои мрачные обстоятельства, это так, но не до такой же степени, как Кромвель. Джон никогда не писал маме, что помогает разрешить «небольшое затруднение» в Нормандии, и не трещал о запеченном пудинге, чтобы заболтать войну. Письмо Кромвеля принадлежало нормальному человеку в нормальных обстоятельствах, и сейчас в обоих этих отношениях нельзя было не засомневаться. Взглянув на Утопшую Марджори в неверном дневном свете, Джон рассудительно кивнул.
– Кажется, в чем-то ты права, Мардж. В любом случае не похоже, что скоро он займется чем-нибудь интересным. Может, пойдем на улицу и осмотримся, пока светло?
Раздались одобрения на разные голоса. Оставив неподвижного как истукан генерал-лейтенанта наедине с письмом – темная фигура, теряющая четкость в темнеющей комнате, – дети высыпали через толстые стены бутовой кладки Дома Хэзельриггов на улицу, где развивалась заметная активность. Лошадиная Ярмарка, с низкими, но опрятными зданиями по бокам, бурлила жизнью в жестяном закате. Последняя капля дневного света блеснула на наконечниках железных шлемов, на пуках лезвий длинных пик, которые нес старик в Пиковый переулок для очинки. Вспыхнула на уздечках загнанных коней в пене, сверкнула на высоких застекленных бифориях Дома Хэзельриггов, испещряя сумрак призрачной стежки яркими точками – белыми крапинками, оживляющими густое умбровое импасто законченного холста дня. Изысканная красота и легкая тревога; это было хрупкое освещение в затишье перед летней бурей или во время затмения. По проторенной жиже большой дороги в поисках таверны или стойла для костлявых кляч волоклись усталые солдаты-круглоголовые, пока редкие местные мужчины и женщины на Лошадиной Ярмарке старались не путаться у воинов под ногами. Джон видел, как сапог парламентариста пнул пса под зад; как рябого мальца отбросили с дороги оплеухой крепкой кожаной перчаткой.
На каждом лике, будь то военном или мирном, держалось одно и то же выражение глубокого и парализующего ужаса. Что только подчеркивало мысль Марджори о покое человека, еще писавшего в комнате, которую они освободили, – с лицом геральдической бестии и отстранением в пику поразившему остальных живых страху в этот безмятежный июньский вечер. То были чудовищные времена, когда хорошо только чудовищам. Где-то позади Джона Билл пропел отрывок из какой-то привязчивой песни, хотя Джон ее раньше не слышал.
– …и я бы отдал все, чтобы отсюда уйти.[73]
