Сперва оно было лишь стенами, что собирались снизу вверх, оставляя разрывы в полотне для трех окон на южном фасаде и двух высоких дверей там, где камни выгибались пристройкой на западе – похоже, для каких-то погрузок. Майкл заметил, что сиятельный белый путь, на котором он стоял, похоже, вел прямиком в верхнюю половину левой двери, но потом мальчик отвлекся из-за грохота навалившейся черепичной крыши, расстелившейся от карнизов, пока на южной стороне громады, прямо под тремя окнами, продавилось крыльцо с такой же черепицей и собственным кирпичным дымоходом. В паре ярдов от владения взошла ограда, замкнув его известняковыми стенами, которые сперва обросли по четырем углам необычными высокими округлостями, но тут же растаяли до более приземистых и острых форм, уже знакомых Майклу. Одновременно – а все это происходило одновременно, от древнего травянистого бугра до норманнской башни и следом сараев вразвалку и вразброс, – мальчик увидел, как крыльцо с одинокой трубой и крутой черепичной крышей разваливается и становится широким и величественным церковным фасадом с викторианским мощеным двором за железными воротами. Снова взглянув на ближайшую, западную сторону, Майкл наблюдал, как высокие двери зарастают, оставив крошечный вход на середине стены пристройки, точно совпадающий с окончанием Ультрадука. Ранее незаконченный мост в эти секунды становился целым и впритык сходился с часовней, приводя к висящей над землей двери. И в пространстве и времени взорвалась теперь совершенно узнаваемая церковь Доддриджа, пока горизонт позади кирпичными языками лизали современные многоквартирники.
Между тем над переменчивыми контурами здания происходило что-то еще. Штрихи бледного света вырисовывали возвышающуюся схему лесов и балок, гигантскую сложную сеть люминесцентных штрихов, воспаривших квадратной колонной к сгущающимся небесам, причем верхний ее край был за пределами даже призрачного зрения Майкла. Эти то вспыхивающие, то угасающие линии мимолетного сияния, ажурные белые решетки на фоне круговерти веков в небесах, туманящихся и проясняющихся, говорили о чем-то огромном – для чего церковь земная была лишь краеугольным камнем. Он обескураженно взглянул на Филлис, ответившую гордой улыбкой.
– А ты думал, эт небоскребы в пятом-шестом большие, а? Да они и в подметки не годятся жилищу Пылкого Фила. Оно уходит до самой Души и еще выше – до конторы Третьего Боро, если верить слухам.
Майкла озадачило имя, которое, хотя вроде бы уже слышанное раньше, требовало разъяснений.
– Кто такой Третий Боро?
– Ну, как бы, обычный район живых – эт Первый Боро. Я те грила. Над ним бишь Второй Боро, который мы зовем Наверху. А еще выше… ну, там Третий Боро. Он как бы домовладелец, сборщик платы и полицейский в едином лице. Он заправляет всеми Боро. Следит, чтоб блесть правосудие над улицей, и все такое прочее. Его никто не видит, если ток ты не зодчий. Лады, пошли пролезем через глюк и встретимся с миссис Гиббс, спросим, че она, знач, разузнала про твое большое приключение.
Группа дошла до точки, где сверкающий мост кончался у деревянного проема в западной стене церкви. Взяв руку Майкла в свою, Филлис втянула его за окрашенный в черное порог навстречу внезапному насыщенному цвету и оглушающему звуку. Ужасная, как всегда, – если не хуже, – вонь мехового ошейника Филлис влезла в ноздри прежде, чем Майкл успел их зажать, и его чуть не стошнило. Остаточные образы, тянувшиеся за ними во время экскурсии по Великому нортгемптонскому пожару, резко пропали, обозначив, что теперь они над призрачной стежкой. Они Наверху. Они в Душе.
При этом комната, где они оказались, была самого обычного размера, а не раскинулась в виде очередного цветистого аэродрома Души без конца и края. Убранство – столы, стулья и ковры – были из восемнадцатого века и, хотя светились от любви и характера, явно не принадлежали ни богачу, ни человеку экстравагантных или показных привычек.
